Армен
Шрифт:
Армен впервые обратил внимание на то, что Чаркин еще ни разу не назвал его по имени, словно он для него совсем не существовал.
— Крестьяне Хигдига тебя опознали, — продолжал Чаркин, — но еще важнее, что ты сам рассказал об этом во всех подробностях…
— Кому? — опешил Армен.
Чаркин не ответил.
— Кому? — повторил Армен, судорожно проглотив слюну. В ноздри ему словно ударил запах разлагающегося тела, и лицо его болезненно сморщилось.
— Саре Семьянка, — медленно и торжественно произнес Чаркин и многозначительно улыбнулся. — Думаю, ты должен знать ее довольно хорошо…
У Армена кровь застыла в жилах. Луна снова скрылась, дворик затопила мгла. Словно взломав невидимые двери, темнота хлынула во все углы, проникла во все предметы, похитила их и спрятала в только ей известных местах. Ночь полностью вошла в свои права.
— Иди вперед! — откуда-то совсем рядом прогремел в сумраке хриплый бас Чаркина. — А там видно будет…
Еле волоча ноги, Армен молча двинулся к калитке, Чаркин последовал за ним. Армен уже не ощущал ни
Ему было пять лет, когда он в первый раз увидел Семь Родников — гору своей мечты. Он очень удивился, обнаружив вместо семи бьющих из-под земли родников всего-навсего один, да и тот пробивался на свет из самых глубоких недр горы и прятался под громадным утесом, так что со стороны вообще не был заметен. Это был маленький и чистый бассейн, в котором неподвижная и прозрачная вода удивительным образом не убывала и не прибывала, хотя ею пользовались все — люди, животные, насекомые, травы и даже обросшие мхом камни, чей холодный и влажный дух постоянно витал в воздухе. Он сорвал семь красивых цветков, чтобы подарить роднику в следующий раз: ему казалось, что подарок обязательно должен быть принесен издалека. Одной рукой держась за мамину руку, а в другой зажав цветы, он возвращался домой. На спине у матери был большой узел с самыми разными лекарственными травами, из которых она готовила снадобья от всевозможных недугов. Небо было затянуто хмурыми тучами, быстро темнело, в лицо им дул холодный, пронизывающий ветер. Он оглянулся: в сумерках высилась гора, сосредоточенная и молчаливая, словно погруженная в свои бесконечные думы. Мать беспокойно потянула его за руку, и он услышал ее тяжелое усталое дыхание. Вверху, на краю обрыва, смутно маячил одинокий платан, и шорох его листьев, сливаясь с воем ветра, отзывался гулом в глубоком ущелье. Он все чаще и чаще боязливо прижимался к матери, мешая ей подниматься по тропе. «Потерпи, сынок, — то и дело повторяла она. — Вот доберемся до платана, он нас укроет». Когда платан был уже близко, совсем близко, вокруг неожиданно установилась необычная тишина, в которой словно слышался какой-то таинственный шепот, отчего он весь покрылся мурашками. А потом небо над ними со страшным грохотом раскололось, буря исполосовала его сверкающими огненными зигзагами, и где-то совсем рядом с ними ударила в землю молния, сопровождаемая оглушительным громом. Мама бросила свою ношу, испуганно вскрикнув, прижала его к себе и бросилась на землю, в следующее мгновение вспыхнул ослепительный белый свет и снова раздался грохот грома, после чего резко запахло горящей древесиной. В какой-то момент из-под руки матери он увидел, что платан охвачен огнем, потом мать теснее прижала его к себе, исчезла и эта щелка и наступила кромешная мгла. Спрятав голову на груди матери и затаив дыхание, он слышал, как ливень хлещет по ее спине, тогда как ему было и тепло, и сухо. Когда вокруг снова установилась тишина, мать, тяжело охнув, подняла его с земли. В сумерках могучий платан стоял целый и невредимый, казалось, крона его стала даже гуще, чем была, и он понял, что молния подожгла дерево, а ливень погасил бушующее пламя. Это было похоже на игру, и у него отлегло от сердца. Но мать, бросив взгляд на сына, пришла в ужас: он был бледен и почти не мог говорить. «Страх поразил моего мальчика! — переполошилась она. — Идем скорее назад, к Семи Родникам…» Только тут он заметил, что рука его пуста, цветы исчезли, но ладонь еще хранила о них горячее воспоминание, а ноздри — их нежный аромат. «Цветы… — захныкал он, — мои цветы пропали…» Он вырвал ладошку из руки матери, стал на четвереньки и начал их искать в темноте. Оказалось, что их разметало во все стороны, он нашел их по запаху, собрал по одному, но его самого любимого цветка — бессмертника — не было, и он горько заплакал. «Перестань!» — не выдержала мать, схватила его руку и потащила за собой в сторону горы. Небо очистилось и все было усеяно яркими звездами; казалось, они устроили там веселую пирушку — перекликались друг с другом, смеялись, пили прохладное вино ночи. Но его ничто не радовало, он горевал о потерянном бессмертнике, ему казалось, что тот зовет его из темноты, зовет и не может найти. Когда они подошли к утесу, мать наклонилась к нему и шепотом сказала, что теперь он не должен оборачиваться и говорить, а должен хранить молчание. По узенькой тропе он на ощупь следовал за нею, и чем глубже уходили они под каменные своды утеса, тем плотнее становилось леденящее душу безмолвие. Неясные контуры камней походили на гигантских нахохлившихся орлов, бдительно стерегущих родник. Но они, по-видимому, хорошо знали маму и не чинили никаких препятствий. Вот и родник: просторная пещера с удивительным арочным входом, в глубине которой расположен маленький бассейн. У края бассейна возвышался идеально круглой формы каменный столб с гладкой поверхностью. В темноте он искрился, словно внутри у него горел некий таинственный огонь, отблеск которого ложился на воду, и она блестела подобно глубокому и чистому зеркалу. Опустившись на колени, мать трижды поклонилась роднику, потом повернулась к каменному столбу, наклонила голову и стала быстро-быстро шептать молитву. Голос матери отзывался в пещере тихой мелодией. Кончив молиться, мать трижды поклонилась столбу и жестом велела сыну положить цветы к его подножью. Он робко стал
на колени и осторожно, по одному, положил цветы на указанное место, мысленно пересчитав их в уме. Седьмого цветка, бессмертника, не было. Он ужасно огорчился и с губ его еле слышно сорвалось: «И я…»По лицу Армена скользнула детская улыбка и навсегда погасла в сумраке. Чаркин грубо потянул его за руку.
4
Было холодно. Моросил мелкий колючий дождь. Прячась в предрассветных сумерках, неощутимо текла река, и густые тени камышей не могли согреть ее мерзнущего тела. Царило глухое пустынное безмолвие, птицы забились в свои гнезда, лишь плеск дождя иногда нарушал тишину и тут же растворялся в непроницаемом тумане.
На берегу, на своем привычном месте под большим высохшим деревом, спиной привалившись к стволу и задрав жидкую бороденку, сидел Ата и широко и часто зевал. Привязав удочку к свисавшей над рекой ветке дерева и уставившись в воду бессмысленным, немигающим взглядом воспаленных глаз, он ждал, когда же дернется поплавок, но ничего не происходило.
— Ловись же, проклятая, — недовольно проворчал он, обращаясь к рыбе, — а то я тебя раздавлю, как червяка… как любого…
— Что, не клюет? — раздался вдруг чей-то хриплый голос, и немного погодя из тумана вынырнул высоченного роста человек в длинном дождевике. — Рыбку ловишь? — зябко втягивая голову в плечи и внимательно глядя по сторонам, спросил он между прочим.
— А кого ж еще, человека, что ли? — ответил Ата и загоготал. — Хотя и это не помешало бы: надолго бы обеспечил себя кормежкой… — Вытерев губы ладонью, он снова было залился смехом, но закашлялся натужным, душащим кашлем.
Человек не откликнулся. Вид у него был рассеянный и озабоченный, лицо осунулось от бессонницы. Это был Чаркин. Он подождал, пока Ата откашляется.
— Есть для тебя неплохое дельце, — как бы вскользь сказал Чаркин, не отрывая глаз от реки. — Ты сегодня на бутылку заработал или еще нет?..
Он дружески положил руку на плечо Аты, губы тронула едва заметная усмешка.
— А что? — насторожился Ата, поворачивая свою лысую голову к собеседнику.
— Да тут ночью чудак один покончил с собой: утопился, — сказал Чаркин, кивнув в сторону реки. — Надо вытащить труп…
Примерно в середине реки покачивалось наткнувшееся на огромную корягу тело утопленника; сквозь туман можно было разглядеть голую спину и ремешок на поясе.
Ата весь превратился в слух.
— Получишь целую бутылку красного в качестве премии, — продолжал Чаркин тем же мягким, дружеским тоном. — Кроме того…
— Да этого не хватит даже горло промочить! — Ата обиженно отвернулся. — Тоже мне, нашли дурака…
— Ладно, две…
— Три! — выпалил Ата. — А теперь решай, — он снова занял прежнюю безразличную позу и уставился на поплавок.
Между тем туман редел с каждой минутой, и труп был виден все отчетливее.
— Так и быть, доставай! — Чаркин нетерпеливо чмокал губами.
Ата удивительно легко вскочил с места, спустился с крутого берега к воде и скрылся из глаз. Некоторое время снизу доносился шум, производимый действиями Аты да громкое шуршание травы под его ногами. Потом в реку шлепнулась длинная сухая ветка, к концу которой стеблями пырея был прочно прикреплен крюк, сделанный из толстой и ржавой металлической проволоки. Несколько раз крюк касался голой спины трупа, оставляя на ней полосы, прежде чем уцепился за пояс. Вначале казалось, что труп сопротивляется, но вот он медленно поплыл к берегу. Вскоре снизу послышалось недовольное кряхтенье и хриплые ругательства, и наконец появилась огромная фигура Аты, взвалившего на плечи труп.
Подойдя к Чаркину, он привычным движением сбросил тело с плеч и рукавом вытер со лба пот. Тело с глухим стуком упало на землю. Чаркин не успел увернуться от разлетевшихся брызг и принялся стряхивать с себя капли воды.
— Тьфу, разбойник, — ругнулся он.
— Тяжелый, как семь дохлых баранов… — прерывисто дыша, Ата с усилием сглотнул и улыбнулся.
Оба молча смотрели на лежавшего ничком мертвеца, на затылке которого зияла глубокая круглая рана с рваными краями, наполненная черной свернувшейся кровью. Тишину нарушил раздраженный голос Чаркина.
— Поверни его на спину, — приказал он.
Ата просунул ногу под тело, напрягся и перевернул его. На миг показалось, что труп сделал какое-то самостоятельное движение, раскидывая руки. Но они тут же застыли в траве, неподвижные, как камни, большие и честные руки.
— Ого, — удивился Ата.
— Знаешь его? — прищурил глаза Чаркин.
— Ага, соседями были, — ухмыльнулся Ата. — Да только нехороший он был человек, трусливый, — он поскреб ногтями затылок, улыбаясь и не отрывая глаз от трупа. — Не поладили мы однажды, и он хотел меня ломом шарахнуть, но я на него так зыркнул, что он бросил лом и сбежал… А домик он себе неплохой соорудил, — с завистью добавил Ата после паузы.
— А где ты живешь? — поинтересовался Чаркин.
— В старой мастерской.
— Хотел бы жить в его доме?
— Неплохо было бы, — нерешительно произнес Ата, не очень-то веря, что такое возможно. — Но… — Он взглянул на Чаркина и, встретив его угрюмо-испытующий взгляд, осекся.
Снова наступило молчание.
— Что он такого сделал? — осторожно спросил Ата.
— Двадцать восемь дней назад в одной лесной деревушке ребенка убил, — рассеянно ответил Чаркин, оглядываясь по сторонам. — Вчера ночью, когда его переправляли в тюрьму, ему удалось сбежать. Парень наверняка свихнулся: все время повторял, что руки на себя наложит. Так и сделал… — Чаркин снова устремил на Ату внимательный взгляд.