Асимметрия
Шрифт:
– Жень, я правда не знаю, как благодарить. Наверно, будет правильно что-то заплатить за прописку?
– Наташ, пожалуйста, не сходи с ума, – отвечает решительная Женя. – Деньги тебе еще понадобятся. Сейчас я договорюсь с Надей и еще дам тебе контакт Ирины, она пару лет назад лечилась от рака груди, поговоришь с ней.
Ситуация все больше напоминает работу над проектом: понятные задачи, сроки, ответственные исполнители. Это успокаивает. В конце концов, не первое испытание в жизни. Разных слонов мы по кусочкам едали – глядишь, и с этим справимся. В дальнюю перспективу я не заглядываю. Все равно через пару месяцев помирать. Но эти два месяца я проведу в понятном и привычном модусе: буду планировать и исполнять. Планировать и исполнять.
Я вдруг понимаю, в каком адском
***
Даже хорошо, что вчера Ворона с директором по маркетингу Камилем устроили эту безобразную сцену и заставили меня написать заявление об уходе по собственному желанию. Если б не это, как бы я сегодня ушла к врачу в разгар рабочего дня? В редакции ведь даже время, проведенное в туалете, учитывается по электронной карточке-бейджику. Но мне уже все равно. Поэтому я просто встаю и ухожу, обронив:
– Светлана Пална, я по делам. Если сегодня не вернусь, отработаю в другой день.
И все. Ворона аж забыла, как дышать.
Добираться до Волынской больницы очень неудобно: сначала метро с двумя пересадками, потом на автобусе, который ходит раз в полчаса. Но опаздывать никак нельзя, а значит, такси – не вариант. Когда я наконец оказываюсь на остановке, выясняется, что сегодня автобус не ходит – и прошлого не было, и следующий будет неизвестно, когда. Страшно нервничая, я вызываю такси прямо на остановку, потом в приложении слетает форма оплаты, водитель требует наличных, которых у меня с собой нет – и только разобрав в моей истерической скороговорке страшное слово «онкология», он соглашается принять перевод на карту и уезжает, резко рванув с места.
Не помня себя, я бегу по дорожке среди сочно зеленеющих деревьев и оказываюсь на первом этаже нужного корпуса ровно в два. Здесь я должна встретиться с Кречетовым. Оглядываюсь – никого, кроме больных, которые по случаю летней погоды бродят в тапочках на босу ногу. Значит, надо ждать. Усаживаюсь на пластиковое сиденье в лифтовом холле и продолжаю гуглить. Поисковое поведение – естественная реакция на стресс. Мне нужно как можно больше знать о своей болезни, чтобы обрести хотя бы иллюзию контроля.
Пятилетняя выживаемость. Схемы лечения. Варианты нозологии. У рака огромное количество разновидностей. Опухоли, расположенные в одном и том же органе, могут быть совершенно разными по агрессивности, по-разному реагировать на то или иное лечение. Но конкретную нозологию показывает исследование биопсии, которого у меня пока нет. Значит, мне нужна общая статистика по диагнозу. У меня, судя по словам земского доктора, первая стадия. Это значит, что 90% за то, что я проживу еще минимум пять лет. Предположим, на самом деле все хуже и стадия вторая. Ну что ж, 70% пятилетняя выживаемость – вроде неплохо? Но проклятая привычка к устному счету тут же заставляет прикинуть: сто минус семьдесят – это тридцать. Один шанс из трех, что с этой минуты я не проживу и пяти лет. Это значит – у меня будет еще максимум пять вёсен. Пять или даже меньше дней рождений. Я смогу пять раз встретить Новый год – если очень повезет. Обратный отсчет начался. Каково это, печь пирог с осенними яблоками, зная, что не доживешь до следующего урожая? Антоновка будет, а меня – не будет.
Конечно, я давно знаю, что рано или поздно жизнь заканчивается смертью. Но, как и большинство живущих, до сих пор я вполне успешно отворачивалась от этой простой истины. У нас даже завещание писать не принято, чтоб не накликать неизбежное. Я всегда была за порядок в документах и завещание у меня есть. Но с того момента, как я узнала о своем раке, ощущение неизбежности смерти словно отгородило меня от окружающего мира прозрачной стеной. Сквозь эту стену проникает только практичное и нужное. Я реагирую на информацию, могу работать и перемещаться в пространстве.
Я вижу блики света на листьях, чувствую запах кофе – но никаких эмоций по этому поводу больше не испытываю. «Я умру. Я точно умру. Я очень скоро умру», – монотонно думаю я, рассматривая тонкую жилку на внутренней поверхности запястья. Кожа там полупрозрачная, сосуды просвечивают голубым – значит, холодный цветотип, невпопад думаю я. Чувствую на клеточном уровне, как запущенная в теле программа смерти отстукивает оставшиеся мне секунды, как таймер на бомбе в финале боевика: тик-так, тик-так. Это жизнь, и она вот-вот закончится. С бомбой торговаться бесполезно, жить мне не до ста. Я боялась стареть? Ну вот, теперь есть все шансы не дотянуть и до пятидесяти. С холодным цветотипом или с теплым – неважно. Тело – мое единственное вместилище, другого способа жить пока не придумали. И это тело меня подвело. Оно словно услышало меня и решило не стареть.Никаких признаков Кречетова у лифта по-прежнему нет. Я долго думаю, как быть, и наконец, решаю: подожду час от назначенного времени и напишу еще смс. Ответит, когда закончит операцию или прием.
«Павел Сергеевич, здравствуйте! Я приехала к 14, как вы велели, жду вас у лифта».
Ответ прилетает почти мгновенно.
«Второй этаж, кабинет 242».
Проклиная свою несообразительность, я поднимаюсь на лифте (всего-то второй этаж, но почему-то кажется, что лестница мне сейчас не по силам) и сразу вижу толпу, сгрудившуюся у кабинета с указанным номером. Серые лица, обращенные вовнутрь взгляды, прижатые к груди папки с документами. Кто-то сидит, большинство стоит. Открывается дверь – и толпа в едином порыве вздыхает и подается вперед. Высокий блондин в смешной круглой шапочке, врачебном халате и белых кроксах осматривает всех внимательными, цепкими глазами, указывает на меня пальцем:
– Вы кто? Проходите.
И скрывается в кабинете.
***
Это оказался не кабинет, а какой-то кафельный закуток с втиснутым поперек прохода столом и маленькой кушеткой. Высокая фигура Кречетова занимает, кажется, больше половины объема, и мне не хватает воздуха, чтобы дышать.
– Ну что у вас, давайте?
– Рак груди, – рапортую я.
– Раздевайтесь, – командует негромко.
Поспешно срывая с себя рубашку и лифчик, я быстро говорю:
– Я вам отправила смс, вы мою маму оперировали восемь лет назад. Она из Дубны…
– Я прекрасно помню, – с внезапной живостью реагирует Кречетов. – Ваша мама – настоящий боец. Как у нее дела?
– Все отлично, спасибо, – я тычу пальцем в правую грудь. – Вот здесь.
Крупная сухая ладонь обхватывает мою грудь, длинные пальцы быстро и глубоко прощупывают мягкое, когда-то заветное, ставшее теперь просто куском проблемной плоти. Лицо Кречетова выглядит отрешенным, он словно смотрит теперь пальцами… Шишка в правой груди задерживает его секунд на десять. Потом ощупывает левую:
– А здесь все в порядке?
– Эээ… – тупо мычу я. – Вроде бы да. У меня там была мастопатия, давно…
– Биопсия есть?
– Нет, пока только маммограмма и УЗИ.
– Понятно, – дальше Кречетов говорит негромко, быстро и ровно, без интонаций и пауз. – Я дам вам телефон Виктории Алексеевны, это завотделением. Напишите ей в вотсап, она пришлет список анализов для госпитализации. Спросите у нее насчет биопсии, лучше всего ее сделать как можно скорее. Прямо сегодня. Без биопсии я вас оперировать не могу. Потом делаете все анализы, ложитесь в отделение, операцию назначим сразу. У вас прописка московская?
– Нет, но будет.
– Делайте скорее. Биопсия – это недели две. За это время успевайте прописаться. Документы на ВМП соберем. Вот вам еще список…
На маленьком бледном квадрате царапает несколько строчек, сует мне в руку, словно я сама не соображу взять бумажку. Заботливый доктор.
– До свидания!
И все. Я оказываюсь в коридоре, хватая воздух крупными глотками. И ухожу, ощущая себя в пузыре: женщина, ее рак и бумажка со списком исследований для госпитализации. Чувств по-прежнему нет. Но есть список дел. Держать их в голове нет сил. Значит, буду делать одно за другим. Горизонт планирования схлопнулся до звонка Виктории Алексеевне.