Ася

— Что-о-о-о?

— Однофамильцы. Так уж вышло. Никто из них не загадывал такого. Ярослав рассказывал, что при их первом посещении приюта дочь самостоятельно подошла к нему, обратила внимание на его протез, разговорилась и выбрала Горового себе в отцы.

— А как он потерял руку?

— Аська, — Костя шепчет мне в висок, — я хочу тебя. Давай потом, а? Поговорим и всё обсудим после того, как я докажу тебе, что мужчины никогда не стонут.

— М? — а я ведь ощутимо напрягаюсь.

— Не делай вид, что не расслышала, — муж прыскает, а после зубами осторожно прикусывает кожу на моей щеке.

— Костя, я не готова. Я…

— Поласкаемся и уснём, м? Что скажешь?

Поласкаемся? Не помню такого определения. В той книге, которую я скачала с самиздат-сайта, ни слова о таком не говорилось.

— Ты плохо себя чувствуешь?

Как? Как я могу неважно себя чувствовать, если ничем не занимаюсь: ничего не делаю по дому, не готовлю, не ношу ребёнка, не стираю, не глажу, не шью… Чёрт, я тунеядка, потому что праздно прохлаждаюсь?

— Я боюсь, — очередную глупость лепечу.

— Помню про все рекомендации, женщина. Шов, если честно, очешуительно великолепен.

Ещё бы! Он ведь лично обработал его: промыл, протёр, просушил, продезинфицировал, затем присыпал, подул, когда щипало, а после наклонился и поцеловал «очаровательный» узор.

— Костя? — вытягиваю шею, подставляясь под набирающие обороты ласки.

Муж трогает губами кожу, посасывает натянувшуюся жилу, прищипывает мочку и тут же отпускает:

— Что?

— Мне удалили матку? — осторожно всхлипываю и моментально замолкаю, закрыв глаза, закусываю нижнюю губу и её жую, пропуская слизистую сквозь выставленные зубы.

Жую, жую, жую… Ну же, ответь, любимый, ведь я чего-то жду.

— Нет, — мгновенно заявляет. — Ася, послушай, пожалуйста, — Костя проворачивает меня вокруг своей оси и мягко прижимает, впечатывая в себя. — Тише-тише.

— Дырок нет, зато… — негромко начинаю.

— Яичник, Ася, всего лишь правый яичник! — моментально перебивает. — Только это — его забрали. Так было нужно, он давно погиб. Был обречён с самого начала. Возникли серьезные осложнения, и хирурги приняли взвешенное решение. Ошибки нет, всё так, как надо. Тебя спасли, вернули, освободили от болячки. Цыплёнок, ты поняла?

— Прости, — мотаю головой, расплёскивая слёзы по его футболке.

— Всё будет хорошо, — прижимает крепче, запустив ладонь мне в волосы, расчесывает кожу, нажимая пальцами на ритмично пульсирующие внутренние точки.

— Угу, — пищу и прячусь на его груди.

Я догадывалась. Что-то понимала. Немного знала, потому что ощущала пустоту. Меня разрезали, искусно выпотрошили, забрали маленькую часть. Меня лишили возможного материнства, при этом спасли и сохранили жизнь. Какой ценой я обрела покой и свободу от того, что у меня украли? Глупая, глупая, глупая! Меня ведь неоднократно предупреждали. Почему я не послушала, почему не доверилась, почему бегала и укрывалась, почему относилась наплевательски? Почему, почему, почему?

— Костя?

— Да?

— Я тебя люблю, — обнимаю почему-то подрагивающие мужские плечи, обмякаю, висну на мужчине и задираю голову. — Очень, Костенька. Слышишь?

— Да, — он смотрит мне в глаза, в которых, видимо, читает про то, как сильно я страдаю от того, что мой любимый муж не отвечает…

«Он меня не любит, Даша» — ревела на её плече, пока она водила своей ладонью по моей спине.

«С чего ты взяла?» — Горовая отвечала.

«Я случайная девица, которая с ним легла и забеременела. Он ни разу не сказал, что…».

«Хочешь, чтобы лепетал о том, что жить без тебя не может? Так это будет ложь, Ася. Разве в этом любовь заключается?» — оттянув меня, тогда спросила Даша.

«Я мечтаю лишь о том, что он признается только в этом. Понимаешь? Жду, что вот сегодня, что вот сейчас, что… Вот-вот, вот-вот! А Костя просто слушает и не отвечает. Я думаю, что он всё ещё мечтает о твоей сестре…».

«Нет, Ася! О ней не думает. Даже не сомневайся» — заверила меня она. — «Посмотри в его глаза, Ася. У мужчин там всё написано. Потемневший, бешеный — это страсть, похоть, жажда обладать. Мягкий и расслабленный — ему нормально, всё пучком, жиреет, наслаждаясь. Пытливый, уверенный, ищущий, иногда пронизывающий, манящий и горящий, но не строптивый — он влюблён в тебя! Муж научил, если что. Проверенный способ. По крайней мере, Горовой сейчас для меня как на ладони. Знаешь, как товарищ жутко бесится, когда я начинаю искать в его глазах немое подтверждение тому, о чем без доказательств знаю?» — она поцеловала меня в щёку и вытерла очередную крупную слезу, норовящую упасть на грудь…

Муж напирает на меня, придавливает настырно, но всё же мягко, направляя нас к глухой стене.

— Стой спокойно, — командует и, прислонив спиной к каменной панели, внезапно отпускает.

Отходит, сделав несколько шагов назад. Убирая руки и расправляя плечи, Костя поднимает голову, затем встречается со мной глазами — муж раздевает, руками не касаясь.

— Это наше место, Цыпа! — исподлобья неожиданно мне сообщает.

— Наше?

— Там, где всё произошло. Там, где исток. Там, где истинное начало. Там, где прозвучал щелчок. Там, где были только двое!

— Что? — а я действительно не понимаю, о чем он говорит.

— Всё! Это здесь, Цыплёнок. Наше, чёрт подери. Наше место! — он громко хмыкает, но шёпотом внезапно добавляет. — Сука, кто бы мог подумать. Грёбаный отцовский дом, заброшенный слепой маяк. Ася?

— Да?

— Разве ты не чувствуешь? Не видишь? Не понимаешь?

Нет, ничего не вижу. Но он считает, видимо, иначе. Что-то изменилось? Костя снова возвращается, подходит и, схватив мои запястья, обездвиживает возле стены. Не отводя глаза, он начинает приседать, и наконец, становится передо мной на колени.

— Что ты делаешь? — еле двигаю губами. — Прекрати. Это… Как-то… Не надо. Встань!

— Узнаешь, Цыпа, — хрипит, комкая в руках подол моей ночной сорочки.

— Ты… Господи… — похоже, до меня дошло.

— Будет хорошо, жена, — он улыбается, рассматривая мой обнаженный низ, облизывает губы и выставляет свой язык.

В его глазах сейчас сверкают однозначно похоть, страсть и бешеная жажда обладать. Ну что ж, пусть будет. Пусть будет секс, раз о любви речи в нашей жизни нет.

— Привет-привет! — кончик теплого и влажного языка щекочет кожу на лобке, а затем неспешно пробирается немного дальше и однозначно ниже.

«Пусть будет так!» — прогнувшись в пояснице, поднимаю ногу, устанавливая на его плечо голую ступню. — «Л-ю-б-л-ю!».

Глава 27 Мужики не стонут!

Отзывчивая… Ещё и как!

Нежная… Очень-очень. Даже страшно, а если — вдруг? Вдруг сломаю?

Робкая, милая, послушная и мягкая… А какая сладка-а-а-а-я…

«Ну и рожа у тебя, Костян. Поплыл? Расклеился? Поддался? Откинулся? Поднял кверху лапки? Да ты лопух! А всего-то полизал у Аськи между ног» — глупо скалюсь, пока таращусь на своё зеркальное отражение в ванной комнате, мусоля на повторе впечатления от того, что только вот случилось между нами. — «Маловато! Хочу, хочу… Хочу её — хочу немного больше и ещё!».