Ася

Сколько он с ней знаком? Месяц, два? Да нет же! Вероятно, три!

— Ты ей баланс, что ли, сводил? — высказываю вполне себе жизнеспособное предположение.

— Нет.

— Он просто рядом спал! — задрав повыше нос, как на политическом собрании, говорит Роман.

— И где я, чёрт возьми, ошибся? — похоже, Фрол ищет на моём лице ответ.

— Это не контрольная работа, писюша. Прекрати!

Не экзамен, не защита, не атака. Обыкновенная, временами очень непростая, жизнь. Чего ещё? Жалкое существование, слабость, скука, мразота.

«Скажи мне, Костя, как ты переносишь одиночество, и я скажу, каков ты человек» — отец любил пофилософствовать. За всю насыщенную на события жизнь довольно много прочитал белиберды, транслируемой для таких, как он, незамысловатым шрифтом Брайля, а временами на неокрепшем в моральном плане парне, каким я был до восемнадцати, возможно, больше лет, оттачивал свое ораторское мастерство.

— Ты жениться, что ли, хочешь? — спрашиваю, давясь ненужным смехом. — Боишься остаться один?

— На этой женщине — хочу! — гордо и открыто заявляет. — Не боюсь! Вы, сука, мне загнуться не дадите. И вообще, я знаю, куда ты ведёшь.

— Интересно-интересно? — не отрывая от него свой взгляд, лезу в задний карман домашних брюк за пачкой, в которую предусмотрительно воткнул большую зажигалку.

— Пустой человек, да?

— Не вижу связи, — мотаю головой, наощупь подцепляя пальцем сигарету.

— Одиночество плохо переносят только пустые или недалёкие люди. Им крайне необходима обратная связь. Брякнул ересь и ждешь стремительного восхищения. Живут от общественной подпитки, словно батарейка, которая заряжается ежедневно от человеческого аккумулятора.

— Я так глубоко не копал, Сашок. Видимо, я пустой, — парирую, пока возможно.

— А цельной личности плевать на возгласы толпы. Она сама по себе! Живёт и этим наслаждается.

— Эгоист, пожалуй, — с застывшим взглядом на его лице, шепчу. — Что скажешь? Не прав? Потому, что с тобой не соглашаюсь?

— Кому как, босс! Некоторые называют это самодостаточностью, уверенностью, силой. И уж точно, не одиночеством, пустотой или эгоизмом. Устаревший взгляд на вещи. Блин! Всё же вытянул на откровенный разговор! — откинувшись назад, согнув в локтях руки, он упирается в стык двух ступеней, формируя из своих предплечий и плечей слишком острый угол.

— Саш, ты в неё влюбился? — внезапно Юрьев продолжает.

— Да. Влюбился, Ромыч, — повернув к нему лицо, не виляя, отвечает. — И что? Осуждаешь? Насмехаешься?

— Вообще-то просто так спросил.

Охренеть! Сашок ведь даже этого и не скрывает! А я, прикуривая сигарету, вдруг очень неожиданно припоминаю, как выболтал по воле случая слова, о которых всё же предпочёл бы в тот момент благоразумно умолчать. Но неожиданно другое! Ася, по-моему, ни черта не поняла. По крайней мере, когда я разорвал с ней поцелуй и отклонился, чтобы заглянуть в её глаза, наполненные до краев красивыми слезами, то не заметил в них ни радости, ни гнева, ни счастья, ни подобия ярости и злости, ни долбаной эйфории, в которую они погружаются, стоит лишь нам сказать о том, как сильно:

«Я люблю тебя!».

Зато она стремительно вскочила и гордо распрямилась, затем сошла с подстилки, поправила завернувшиеся на лодыжках свободные по крою брюки, взбрыкнув слегка, вдруг резко отвернулась от меня, и пошла, повиливая бедрами, к кромке про что-то шепчущего моря.

В какой-то непростой по содержанию момент мне показалось, что я, наверное, должен воздержаться от дальнейшего разговора, уйти, покинуть на хрен пляж, исчезнуть с горизонта, испариться, замылить поле зрения и не отсвечивать, по крайней мере, в этой жизни ближайшие два-три-четыре дня. Однако уже дома, где-то через два часа после неожиданного признания, жена вообще не проявляла признаков агрессии, недовольства, не изображала роковую женщину, обиженную на то, что несвоевременно сказал ей муж, и даже позволила себя обнять, по общему подсчету — пару-тройку раз.

Осуществив обязательную вечернюю рутину, мы улеглись с ней на диван, чтобы потюлениться и посмотреть очередную серию слезливого, но качественного по картинке, современного отечественного сериала. Ася закемарила, в общей сложности, через неполных полчаса. Улегшись на плечо, она сомнамбулически водила по моей груди теплой маленькой ладошкой, периодически сжимая мою сиську, проверяла тонус мышц и реакцию на необычный стресс, в который я каждый раз, как доброволец, погружаюсь, когда укладываюсь рядом и знаю, что секса, согласно назначениям, увы, не будет. Он нам по наставлениям её врачей категорически противопоказан. Боюсь, что долго так не продержусь. Мне недостаточно оральных, хоть и взаимных ласк. Желаю большего и с полным, черт возьми, проникновением.

— Жить без неё не можешь? — перехватив инициативу и подкатив глаза, почти по-женски лепечу.

— Да.

— А если хорошо подумать? — Рома лезет в морду к Саше, напирая финику на переносицу своим чугунным лбом.

— Пошёл ты! Считаете, что только вы способны носить на пальце драгоценную удавку? Я, мол, кобель, высшей гильдии козёл, навигатор по женским эрогенным зонам, осеменитель тёлок, у которых между ног зудит, под настроение — писюша, старичок, ФролУша? М?

— Мы этого не говорили, — переглянувшись с Юрьевым, в ответ хриплю. — Что произошло?

— Ни хрена! В том-то и дело, что оглушительная тишина, а следом — долбаное слово «нет»!

Не беда!

— А если она не поняла? — по-моему, Юрьев над кем-то пошло издевается. — Не осознала, так сказать, широты твоего благородного, но определенно барского жеста. Возможно, кое-кто использовал высокопарный слог, а с Ингой нужно по-простому. Того-сего или что-то в этом роде. Уразумел, громила?

— Ром… — даю понять надменным взглядом, что это нужно закруглять.

— И такое бывает. А что?

Нет, ни хрена Роман не догоняет.

— Я бы на твоём месте больше с этим к ней не приставал, — затягиваясь никотином, давлюсь словами и, захлебнувшись ядовитым дымом, шумно, но неторопливо выдыхаю. — Не стоит дважды предлагать. Уловил посыл, Сашок? Блядь! Крепкие! Юрьев, твоя махра?

— У тебя забыл отпроситься, — крысится финансовый начальник.

— На здоровье, — хмыкает начбез и полностью копирует позу Фрола. — Тут хорошо, — запрокинув голову, теперь рассматривает звёзды. — Тихо, спокойно, в меру прохладно, просторно — само собой. Это ведь твой дом! — зачем сейчас напомнил, ведь он и так об этом знает.

— Да.

— Помню, как я прибегал сюда и барабанил вон в те ворота, — кивком указывает в нужном направлении. — На встречу, как обычно, выходил твой батя, одной рукой придерживал овчарку за ошейник, а второй пытался за волосы схватить меня. Я ему не нравился?

— Он ментов не любил, Юрьев. Чувствовал в тебе эту закваску с юных лет. Понимаешь? — стряхнув пепел, спокойно сообщаю. — Ты по детству производил впечатление уже неблагонадежного гражданина высшего общества. У тебя в башке пробоина, Юрьев. Ты был обречен на службу с младых ногтей. У тебя закон, порядок, долг, честь, а у моего отца с такими рьяными по жизни творилась чехарда. Ни одно заявление от Пети Красова доблестные органы так и не рассмотрели. Помню, как он таких, как ты, на все буквы посылал, предварительно обматерив. Однажды лишь сказал скупое «благодарю, собратья», когда оформил официальный развод с моей матерью. А так, вообще говоря, папа брезговал сидеть с подобными тебе за одним столом и вообще…