Ася

Именно столько по времени я её пишу. Стандартная бумага, дешёвый и простой альбом для школьного черчения или университетской инженерной графики, который по моей любезной просьбе приобрела недавно Лилия, когда выходила за пределы офиса на свой законный перерыв за бумажной чашкой свежесваренного кофе себе и беспокойному боссу, шепнувшему о своём желании на ухо. Сказал, а после подмигнул и попросил молчать о том, что происходит. Большая упаковка длинных и хорошо заточенных карандашей различной степени жёсткости, твёрдости и мягкости, дурно пахнущая химией податливая на изгиб в моих руках резинка в образе крепко стиснутого кулака с оттопыренным здоровым пальцем — мои друзья, на которых я целиком и полностью полагаюсь уже три дня.

Я прячу свой набросок в ящике письменного стола на рабочем месте, в тихом кабинете, в который дело не по делу заваливаются Сашка и Роман, когда я забываю про обязательную встречу на нашем лобном месте, чтобы о том о сём со стариками поговорить. Каждое утро забираю этот холст отсюда, уношу с собой, бережно уложив в огромную пластиковую папку, скрываю, чтобы Ася случайно не нашла того, что муж ей приготовил в довесок к основному подарку по случаю дня её рождения.

Коробка с широкой атласной, по цвету шоколадной лентой, в которой находится комплект элегантного и совсем не вызывающего нижнего белья, красуется сейчас, упираясь толстым краем в бортик каминной полки, напротив нашей с ней кровати, в которой тихо-мирно на боку покоится посапывающая сладко и размеренно бесстыжая жена.

Её голый вид — моя идея. Назвать это жёстким требованием, грубостью, придурью, руководством к действию, приказом или устным распоряжением не поворачивается язык. Она не сопротивлялась, не бурчала, не надувала губы, не стеснялась, когда я попросил её не надевать пижаму или ночную сорочку, когда Мальвина идёт со мной в кровать. Всего лишь на одно мгновение Ася попыталась усомниться в комфортности окружающей температуры в комнате и уместности полной обнажёнки, но первая же ночь, которую жена провела в моих настойчивых, почти беспривязных, но горячих объятиях, доказала состоятельность и своевременность обыкновенной просьбы.

«Вот так!» — поглядывая на неё, кошусь правым глазом, удивленно вскинув бровь. Жена неровно дышит, жалобно постанывает, по-детски носом шмыгает, теребит и потирает блестящий кончик пальцами, а затем раскидывается верхней половиной тела, оставаясь будто на боку. — «Да! Да! У-у-у!» — двигаю губами, пока накидываю оставшиеся до финала рваные штрихи. — «Ещё чуть-чуть!».

Обожаю на неё смотреть. Нравится слушать тихий и спокойный голос. Получаю эстетическое наслаждение, когда шпионом наблюдаю за её как будто каторжной работой, за которой моя Красова, как это ни странно, полностью растворяется, ярко расцветает и быстро успокаивается, когда случайно раздражается чьими-либо просьбами, которые неосторожно идут вразрез с её.

«Инга просит… Она сказала… Р-р-р-р… Оленька сообщила… Она просто невыносима, Костя! Ненавижу Юрьеву… А почему Терехова такая… Скажи же что-нибудь!» — в таких рефренах я, по счастливому стечению обстоятельств, не имею права голоса. Мне дозволено лишь покачивать головой и улыбаться в наиболее страстные мгновения, когда молчаливого согласия не достает, а Цыпе хочется как будто нечто большего. — «Я их обожаю! Волнуюсь… Очень-очень! Это ведь первый раз. Всего три платья, но…».

«У тебя всё получится» — взглядом отвечаю, не произнося ни звука. — «Ты моя родная! Трудяжка, сильная девчонка, упорная натура, непростой характер, любимый человек! Аппетитная хозяюшка-а-а-а. Рваный хвостик, штопанный малыш!» — как правило, я про себя пищу, не транслируя миленькие выражения вслух.

Тяжело поймать баланс и найти душевное равновесие в том, что стопроцентно состоялось, но непростые по характеру и разные по возрасту женщины, действительно, сдружились. Они неразлучные подруги, которые всегда на связи. Вечерний щебет в женском чате, куда я имел досадную неосторожность заглянуть, стал определенной притчей во языцех. Там… Там… Там царит разврат и вакханалия. Поэтому я предусмотрительно и без разговоров удаляюсь из комнаты, в которой Аська уединяется, чтобы потрещать с подружками о том, как их тяжелый женский день прошёл. Интересно, что в этой связи думают Юрьев и Фролов? Терпят или просто ни хрена не знают? Их дамы, в силу возраста, определенно знают, как заметать следы и застить «юношам» глаза? Означает ли последнее, что я просто-таки обязан престарелых мальчиков интеллигентно просветить на этот счёт? Хорошо, если обойдётся, а если нет. Мне сделать скрин, из-под полы сфотографировать экран, а после переслать в рабочий чат?

Высоко подобранные волосы — тугой пучок, который Ася накручивает каждый вечер, упирается в поролоном заполненное изголовье. Жена водит бессознательно рукой, убирая с глаз невидимые локоны, затем чихает и себе же говорит:

«Будь здорова, дорогая!».

Затянувшуюся экзекуцию, по-видимому, нужно прекращать. Снимаю острую, струящуюся атласным переливом ленту с подарочной упаковки белья, которое я намерен в скором времени с неё сорвать. Намотав концы на четыре пальца каждой руки, растягиваю ленту и осторожно несколько раз хлопаю, проверяя крепость ткани.

— Попробуем кое-что, жена? — возвышаюсь над ничего не ожидающей маленькой развратницей. — Тебе понравится. Полежи тихонько, я недолго.

Обмотав женскую кисть и завязав лёгкий узелок, протягиваю ленту к столбику кровати. С правой ручкой, как и ожидалось, не возникло никаких проблем и сложностей не произошло. То же самое осуществляю с левой, а после выпрямляюсь, наслаждаясь общим видом:

— Красота!

Я однозначно постарался, распяв в супружеской постели голую жену.

— Что скажешь? — упираюсь коленом в матрас, подергивая ленту, растянувшуюся у нее над головой, проверяю крепость связки, и наконец, удостоверившись в её надёжности, ложусь с Цыплёнком рядом. — Ну, что? — осторожно дую женщине в лицо, а после наклоняюсь над торчащей грудью. — Время просыпаться. Ася, Ася, Ася, ку-ку?

Дыханием опаляю нежную кожу, заставляя реагировать, вызываю рой мурашек, таращащихся на моё лицо, размахивая перьевым пушком.

— А-а-ах, — жена мгновенно прогибает поясницу и попадает мягким полушарием прямиком в моё лицо. — Ой! — и тут же взвизгивает, когда незамедлительно оказывается подо мной. — Костя? — дергает руками, бьется пленницей и упирается в изголовье лбом. — Боже мой! Ты что? Ты… Ты… Ты меня связал?

Боится, терпит или специально так себя ведёт?

— Чтобы не сбежала, — прыснув в свой кулак, сиплю. — Чем больше будешь вырываться, тем сильнее верёвочка затянется.

— М-м-м, — громко выдохнув, внезапно расслабляется, смиряется, похоже, с незавидной участью.

— Иди сюда, — оторвавшись на одну секунду, становлюсь на колени, раскачивая нас, раздвигаю её ноги. — Ближе, — обхватив за талию, затягиваю Асю на себя. — Идеально!

— Ты опять? Дур-р-р-а-а-ак, — токует будто по-французски.

Картаво у неё выходит наше «эр», а гласные гундосит слабо, пропуская через нос.

Помнит… Помнит… Помнит… Вот и хорошо.

— Сегодня в честь праздника попробуем кое-что иное.

— Нет! — выкручивается и дребезжит ногами, задевая пятками поясницу, шлёпает ступнями мне по заднице. — Развяжи немедленно!

Заигрывает, соблазняет, заводит и настаивает? Хочет? Хочет получить меня?

— А ну-ка! — приставляю палец к носу. — Не слушаешься? А по попе? — угрожая, заношу над ней ладонь.

— Что? Что? Что? — шипит, выпучиваясь. — Никаких…

Подходов сзади? Не приемлет коленно-локтевую? Потому что никогда не пробовала. Возникла неожиданная возможность исправить ситуацию и подравнять сложившееся положение.