Ася
Шрифт:
— Костя…
— В машину! Сколько можно ждать? Работница, блядь. Где Тимофей?
Опять воняет страхом. Все тело бздит и источает мерзкий запах.
— Видимо, с Галиной больше нет проблем? Угу? Когда тебе необходимо и удобно, то чужая тётя вполне способна присмотреть за маленьким ребёнком. Юля! — прикрыв глаза, шиплю. — Начинай оправдываться, ибо самое время. Ты меня слышишь? — обращаю к ней свое лицо, искореженное яростью и диким гневом.
— Да, — она глотает слюни, вжимаясь в угол двери.
— Чего тебе не достает? Давай-ка проясним один момент раз и навсегда. Итак, что тебе для счастья надо? Чего ты хочешь? Что
— Денис, — еле слышно отвечает.
— Насрать на имя! Кто он?
— Мой куратор.
Торгаш с безжизненными рыбьими глазами?
— Ремень! — кивком указываю на свое подрагивающее левое плечо. — Время отвечать. Начинай, иначе…
Иначе я за себя не ручаюсь! Сегодня, по всей видимости, никому не повезло…
Что это вообще за место? Сколько здесь живу, но подобного гетто не припомню: типовые бетонные коробки, играющие в растущие, как на дрожжах, панельные новостройки; пластиковые детские площадки, лавки, забитые задницами местных бабок, и надоедливый народ, шныряющий туда-сюда, будто от безделья мается.
Четвертый… Пятый… Шестой… Седьмой… Восьмой… Девятый! Она выходит из кабины лифта, а я за ней иду. Обитые дерматином двери и древние звонки, на один из которых она надавливает пальцем, погружая кнопку внутрь, в пластиковую глубину, а после делает несколько шагов назад, отходя подальше, освобождая пространство для полотна, которое в противоречие всем законам жанра открывается в общий коридор, едва не задевая женский нос.
— Добрый день, Алина Семеновна, — гундосит, приветствуя невысокую каргу, держащую в руках Тимошку.
— Ася?
Ася? Не ЮлА? Ну да, ну да…
— Ты сегодня рано. Что-то случилось? — теперь эта баба смотрит на меня. — А Вы…
Мне надо, видимо, представится? Ха! Без проблем.
— Константин, — глухо шикаю, протягивая руки, отодвигаю Асю, почти отталкиваю и в упор не замечаю цокающую стерву. — Разрешите?
Малыш идет ко мне и улыбается.
— Прощайся, — шиплю через плечо и направляюсь к лифтовой кабине…
Ей нечего сказать. Она молчит и дергает свой сарафан, по сторонам растягивая вздыбленный подол. Мальчишка сыт и весел, мой сын раскачивается в шезлонге, поглядывая искоса на нас. Я сижу на диване, она стоит передо мной с опущенной головой.
За что? Какой же в этом смысл? И что за надобность, в конце концов?
— Иди к себе, — взмахнув рукой, указываю ей на выход из общей комнаты.
— У тебя кровь. Вот здесь, — показывает на себе. — Костя, пожалуйста.
— Поздравляю с последним рабочим днем. Оставь! — отворачиваюсь и, откинув голову назад, сильно выгибаю шею. — Блядь!
— Что? — она мгновенно вскидывается и наконец-то направляет на меня свой взгляд.
— Ты не будешь работать в том заведении: на кассе, в кладовой, в вино-водочном отделе или еще где. Вопросы? Что-то не устраивает? С какой-либо работой навсегда покончено. Довольно этих шатаний по непонятным клиентам, найденным хрен знает как, закончим с этим никому ненужным шитьем, бесконечными нитками, долбаными примерками, глажками и просиживанием
по ночам. Займись ребенком и собой. У меня все! Ты свободна.— Я…
— Тебя уволят по щадящей статье. Об этом позабочусь лично. И закончим на этом. Без всяких просьб и гребаных условий. У меня раскалывается голова. Дай мне тишину, исчезни, пропади.
— Я стажер. Зачем ты так? Костя? — двумя руками обнимает свой живот, сгибается, наклоняется вперед и морщится от боли. — Пожалуйста, послушай.
— Тем будет проще, — втянув носом воздух, промокаю слизистую выступившей сукровицей. — Оставь нас.
— Прости, пожалуйста.
Ей не надоело? Что не разговор, то пресмыкание, что не объяснение, то обязательное извинение?
— Ложись спать.
— Но…
— Голова болит…
Потолок вращается с бешеной скоростью, складывается впечатление, что я нахожусь на разогнавшейся карусели, с которой спрыгнуть не получится, как я ни стараюсь. Торможу пятками, высекая искры, истошно визжу, потому как барабанные перепонки разрывает дикий свист пространства, которое пронзаю, щедро наплевав на законы постоянно расширяющейся Вселенной.
Это зал? Диван? Настенные часы с люминесцирующими числами и такими же стрелками? Шезлонг, в котором дремлет сын? И слабый женский стон, который я определенно слышу.
— Ася? — открыв дверь в спальню, вхожу и застываю на пороге.
Здесь ведь никого? Разобранная постель? Ночник, гуляющие звезды на потолке? Свет в ванной комнате? Что за на хрен?
— Ты где?
Глава 22
Кровь II
— Что ты делаешь? — возвышаюсь над женой в коротенькой ночной сорочке, сидящей на кафельном полу в распаренной ванной комнате.
Ася опирается согнутой в локте рукой на бортик унитаза, а во второй сжимает половую тряпку, которой возит по холодной плитке, растаскивая грязь вокруг себя.
— Ася?
— Я всё уберу, — бухтит, не поднимая головы. — Сейчас-сейчас.
— Что с тобой? — сажусь на корточки, протягиваю руку, хочу откинуть периодически спадающие ей на лоб запутавшиеся в чем-то липком волосы. — Прекрати! Чем ты занимаешься? — Мальвина отстраняется и не дается в руки, ни в какую не идет, не позволяет прикоснуться к ней, змеей шипит, вращает головой и даже прячется, забрасывая растрепанные патлы на лицо. — Ну, хватит. Идем в кровать.
— Ты прав, прав, прав… М-м-м! — жалобно выстанывает, словно раненое животное, и, подтянув к груди ноги, выставляет острый подбородок на устремившиеся в потолок коленки. — Выйди, пожалуйста. Я не одета.
— Тебя тошнит?
Это ведь остатки рвоты, которую она пытается убрать?
— Не знаю.
— Иди сюда, — пристраиваюсь рядом и хочу ее обнять. — Ася?
— Зачем ты так? — обращает на меня почти багровое лицо. — В чем я была не права?
— Как так? — отклонившись, прикладываюсь затылком о полотно двери. — Блядь! А на что ты рассчитывала, когда садилась в то вращающееся кресло? Весь город посещает этот супермаркет. Мы с тобой неоднократно там бывали. Единственный магазин, в котором можно затариться всем, чего твоя душа внезапно пожелает. Это камерное место, здесь все друг о друге что-то знают. Такой вот пунктик у слишком мелких поселений. Курорт, санаторный типа мегаполис, заточенный на оздоровление наших небогатых граждан. Море, солнце и песок, и незамолкающее ни на минуту человеческое радио…