Атаульф

Дедушка ворчит: вот обступят, мол, нас племена злобные и враждебные, дяди Агигульфа глупой лихостью умножившиеся без меры и семенем рагнарисовым укрепленные. Вот тогда взвоете! Ибо рагнарисово семя крепко в землю въедается, его так просто не выполоть.

Я люблю, когда дедушка Рагнарис про крепость семени заговаривает. Когда дедушка про это речь заводит, он лучшие куски нам с Гизульфом подкладывать начинает, чтобы мы скорее росли и надежды его оправдывали. Дядя Агигульф тогда перестает быть любимцем дедушки.

Гизульф сердится, потому что плодить детей придется ему, Гизульфу, а лучшие куски дед чаще подкладывает мне. Ибо я становлюсь любимцем дедушки, когда дядя Агигульф в немилость впадает.

После чумы для молодых воинов достойных невест в селе не сыскать. Только и остались — если достойных искать — Сванхильда с Галесвинтой. Для них мужа в нашем селе нет: либо недостоин молодой воин породниться с родом Рагнариса, а кто достоин — тот и без того наш близкий родич. Так дедушка говорит.

Есть невесты в соседнем селе, откуда дедушку Рагнариса изгнали за удаль молодецкую, так не оттуда же жен брать! Так дедушка Рагнарис говорит. И Хродомер с ним согласен. Хродомера еще прежде дедушки из того села за удаль молодецкую изгнали.

Вот и приходится жен вдалеке искать. Дядя Агигульф недаром о прекрасных вандалках да гепидках все грезит. Это нам отец объяснил.

Я думаю, нашу семью чума еще потому обошла (если с другими семьями сравнить), что дедушка Рагнарис и отец мой Тарасмунд над воротами мечи повесили, чтобы князь Чума войти не мог. Мы много на дворе были, потому что в доме постоянно курили. Мне можжевеловый запах до сих пор о чуме напоминает, хотя я тогда и мал был. Годья Винитар можжевельник в храме жжет для хорошего запаха. И для напоминания о чуме — тоже, я думаю. Я всегда в храме о чуме вспоминаю. Годья Винитар говорит — это хорошо.

Дядя Агигульф говорит, что иной раз в походе как бросит кто можжевеловую ветку в костер — сразу чума на ум приходит.

ПЛАЧ ДЕДУШКИ РАГНАРИСА ПО БЫЛОМУ

После того, как дядя Агигульф нас с Гизульфом пугал сперва в кузнице, а после во дворе, когда оборотнем прикидывался, да еще после того, как Ильдихо покражу меда обнаружила и крик на весь дом подняла, дедушка Рагнарис в печаль впал и о былом вспоминать громко начал.

Дедушка Рагнарис всегда о былом вспоминает, когда дядя Агигульф что-нибудь вытворит или когда вообще что-нибудь не по нему.

Дедушка сперва долго ярится. Тут уж ему на глаза лучше не попадаться. Все равно что с рассерженным медведем в одном логове оказаться. Только Ильдихо к дедушке смело приближается, его обхаживает и на всех шипит.

После дедушка успокаивается, пива себе требует, нас с Гизульфом зовет. «Желаю будущим своего рода любоваться», — говорит дедушка.

Дедушка сажает меня на левое колено, на правое кружку с пивом ставит, а Гизульф рядом с кружкой на лавке мостится. Это тоже почетное место. Гизульф тяжелый, его дедушка на колени не берет

Оттого дедушка Рагнарис на почетное место возле себя Гизульфа сажает, что в воспоминаниях дедушкиных дядя Агигульф редко когда любимцем бывает.

Когда дедушка долго вспоминает, у него по усам слезы начинают катиться.

Раньше, говорит дедушка Рагнарис, все лучше было, не в пример теперешнему. И деревья раньше выше были, сейчас как-то сгорбились. И скот крупнее урождался, сейчас измельчал. И небо голубее было, сейчас выгорело.

Прежде люди чинно жили и воины вели себя подобающе, а таких шутов, как этот дядя Агигульф, и вовсе не водилось. Виданое ли это дело, чтобы воин у себя на дворе гавкал и землю руками кидал, аки пес шелудивый?

Сел готских на земле прежде было куда больше, чем теперь. Оттого и другие племена не так заметны были. На холмах рощи густые шумели. Дубов было куда больше, чем теперь. И почти все дубы священными были. В лесах вутьи дикие рыскали, лишь изредка в села в человечьем обличии заходя.

Люди были друг с другом рачительны, с богами же щедры, к врагам своим свирепы. Богам в жертву не куриц ощипанных (как нынче Хродомер перед севом принес) — кровь людскую приносили, рабов, а то и свободных во славу Вотана и Доннара убивали. Оттого и благодать от богов отческих широким потоком на села готские изливалась.

Сам Вотан, радуясь, меж селами ходил и часто видели его в шляпе странника и с посохом.

И вожди прежде не в пример нынешним умудренные были. Никогда такого не затевали, как в прошлом году, чтобы перед самой посевной в поход идти. Из походов всегда пригоняли: если рабов — так не перечесть, если лошадей — так табун, если дорогих украшений с каменьями — так десятки телег. Не то что теперь: сорвет с какой-нибудь замарашки колечко медное и выхваляется — вот, мол, какую богатую добычу взял!

Да и воины были куда лучше. Все оттого, что настоящее посвящение в мужской избе принимали, кровавое. Не то что теперь — пойдет в мужскую избу, блоху там на себе словит, старейшинам и жрецу предъявит, будто подвиг ратный совершил, — вот тебе и все посвящение.

Благолепие кругом царило. Вутьи из священной ярости не выходили, людей зубами рвали. Пленных либо убивали, либо в жертву богам приносили, соплями над ними не мотали, как кое-кто ныне.

Девиц опозоренных конями разметывали, а не замуж их совали всем подряд, чтобы позор скрыть. Боги стояли всегда свежей кровью вымазанные, сыты и довольны были.

Враги нападали с дивным постоянством, всегда через седмицу после того, как урожай собран. И ждали врага, и радовались врагу, и побеждали врага, и гнали врага.

Родители для чад своих сил не жалели и пороли ежедневно. Зато и родителям почет был, не то что ныне.

Для старшего в роде посреди двора седалище возводили, так что надзирать он мог над тем, чтобы жизнь в благочинии проходила. И не нужно было палкой грозить и напоминать, чтобы седалище воздвигли, — все в роду рвались эту работу сделать, ибо почет в том для себя видели.

И наложницы в былые времена свое место знали, не дерзили, намеков гнусных не делали, а долг свой выполняли, пиво варили, ублажали и прислуживали старшему в роду.

Сыновья от отческого богопочитания не отходили, с лукавыми вандалами дел не имели, дочерей за лукавых вандалов не выдавали и в доме своем этих лукавых вандалов не привечали и советам их лукавым не следовали.

Да и вандалы в прежние времена иные были. Молчаливые были, неуступчивые да лютые, не то что нынешние, липучие, как лепешка коровья. А у отца Аларихова, Ариариха, эти вандалы вот где были — в кулаке железном держал их!