Атлантида

— Когда мускатный виноград снова порозовеет в садах Антинеи, мне исполнится шестьдесят восемь лет. Очень печально, мой дорогой друг, когда съедаешь свои доходы слишком рано. Неправда, будто в жизни всегда и все можно начать сначала. Как горько, после незабвенных дней в Тюильрийском дворце в 1960 году, дойти до того положения, в каком я нахожусь теперь!

Однажды вечером, незадолго до войны (я помню, что Виктор Нуар 47 еще был жив), несколько очаровательных женщин, имен которы я не произнесу (фамилии их сыновей я встречаю иногда в светской хронике «Gaulois»), высказали мне желание потолкаться среди настоящих лореток. Я привез их на бал в «Grande Chaumiere». Тамошняя публика состояла из начинающих художников, студентов и веселых девиц. Посредине зала кафешантана несколько пар отплясывали такой канкан, что чуть не/касались своими ногами висевших на потолке люстр. Мы обратили особенное внимание на одного малорослого молодого брюнета, одетого в потертый сюртук и в клетчатые брюки, не имевшие, по-видимому, никакой связи с подтяжками. У него были косые глаза, жидкая бородка и грязные, жирные, точно слипшаяся черная патока, волосы. Антраша, которые он выкидывал, поражали своей необычайностью. Мои дамы захотели узнать, кто он такой: оказалось — Леон Гамбета.

47

Виктор Нуар был застрелен принцем Пьером Бонапартом, которому он привез вызов на дуель от своего единомышленника, журналиста Груссе. (Прим. перев.)

Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, меня охватывает сожаление при мысли о том, что в тот вечер одного пистолетного выстрела в этого негодного адвоката было бы достаточно, чтобы обеспечить навеки счастливую судьбу и мне и приютившей меня стране, ибо, мой дорогой друг, я — француз, если не по рождению, то сердцем и духом…

Я родился в 1829 году, в Варшаве. Отец мой был поляк, а мать — русская, уроженка Волыни. Именно от нее достался мне титул гетмана Житомирского. Его вернул мне, по просьбе моего августейшего повелителя императора Наполеона III, царь Александр II во время своего пребывания в Париже.

В силу политических причин, выяснить которые можно только при условии беглого обзора всей истории несчастной Польши, мой отец, граф Беловский, должен был покинуть в 1830 году Варшаву и поселиться в Лондоне. Здесь он принялся расточать свое огромное состояние, оправдывая свое мотовство снедавшим его после смерти моей матери горем. Когда, в свою очередь, он умер, во время дела Притчарда 48 , он оставил мне около тысячи фунтов стерлингов годового дохода и два или три карточных векселя, в безнадежности которых я потом убедился.

48

Притчард — протестантский миссионер и великобританский консул на Таити — известен своей ролью в конфликте между Англией и Францией по поводу обладания этим островом. Французский адмирал Дюпети-Шуар во время беспорядков на Таити, выслал Притчарда, что чуть не повело к войне между упомянутыми государствами, если бы Луи-Наполеон не заплатил ему 25 000 франков.

Я всегда буду вспоминать с волнением девятнадцатый и двадцатый годы моей жизни, когда я занимался ликвидацией этого маленького наследства. В ту эпоху Лондон был, поистине, очаровательным городом. Я устроил себе очень уютную холостую квартиру на Пикадилли. Picadilly! Shops, palaces, bustle and breeze, The whirling of wheels, and the murmur of trees 49 .

Травля лисиц быстроногими гончими, прогулки по ГайдПарку, балы и вечера, а затем пикантные приключения с достойными Венерами с Дрюри-Лэйна 50 Нет, виноват, не все. Я отдавал часть моего досуга и игре, при чем из уважения к памяти моего отца очень часто проверял правильность крупных дублетов покойного. И именно игра была причиной события, о котором сейчас будет речь и которое должно было перевернуть вверх дном мою жизнь — занимали все мое время…

49

«Пикадилли! Магазины, дворцы, суета, свежи,»| ветерок, мелькание колес и шелест деревьев».

50

Улица в Лондоне, на которой находятся лучшие увеселительные заведения английской столицы. (Прим. перев.)

Мой друг, лорд Мамсбери, постоянно мне говорил: «Я должен съездить с вами к одной очаровательной женщине на Оксфордской улице, 277, — к мисс Ховард». Однажды вечером он повез меня туда.

Это было 22 февраля 1848 года. Хозяйка дома блистала, действительно, красотой, а ее гости были очаровательны.

Кроме Мамсбери, у меня оказалось там несколько знакомых: лорд Клибден, лорд Честерфильд, сэр Френсис Маунджой и майор 2-го лейб-гвардии полка, граф д'Орсей. Сначала играли в карты, а потом стали говорить о политике.

Темою беседы служили события во Франции, при чем обсуждали вкривь и вкось возможные последствия возмущения, которое, по причине запрещения политического банкета в XII округе, вспыхнуло утром того дня в Париже и о котором только что сообщил телеграф. До тех пор я никогда не занимался общественными делами. Не знаю, какая меня тогда укусила муха, но со всем пылом моих девятнадцати лет я принялся утверждать, что полученные из Франции сведения означали неизбежность провозглашения республики, а после нее — восстановление монархии…

Общество встретило мою выходку заглушенным хихиканьем, и все взоры обратились в сторону одного гостя, который сидел с четырьмя партнерами за булиотом 51 . Услышав мои слова, он перестал играть, усмехнулся, в свою очередь, и, поднявшись с места, подошел ко мне. Он был среднего, скорее небольшого роста, в наглухо застегнутом синем сюртуке, с неопределенным, рассеянным взглядом.

Все присутствовавшие наблюдали эту сцену с веселым любопытством.

— С кем имею честь? — спросил он очень тихим голосом.

51

Французская азартная игра, основанная на комбинации трех одинаковых карт. (Прим. перев.)

— Граф Казимир Беловский, — ответил я резко, желая показать, что разница в летах еще не давала ему право на допрос.

— Прекрасно, мой дорогой граф! Искренно желаю, чтобы ваше пророчество оправдалось, и надеюсь, что, в этом случае, вы заглянете в Тюильри, — сказал, улыбаясь, гость в голубом сюртуке.

И прибавил, когда я настойчиво потребовал, чтобы он назвал себя:

— Принц Людовик-Наполеон Бонапарт. В государственном перевороте я не играл никакой активной роли и ничуть об этом не жалею. Я держусь того взгляда, что иностранец не должен вмешиваться во внутренние смуты страны, в которой он живет. Принц понял мою сдержанность и не позабыл молодого человека, явившегося для него столь счастливой приметой.

Утвердившись на престоле, он пригласил меня одним из первых в Елисейский дворец. Мое положение было окончательно упрочено после появления памфлета «Наполеон Малый" 52 . Год спустя после гибели архиепископа Сибура я был пожалован в камергеры двора, при чем император распространил свое благожелательное отношение ко мне до того, что устроил мой брак с дочерью маршала Ренето, герцога де Мондови.

Я могу со спокойной совестью вам сказать, что этот союз не был тем, чем он должен был быть. Графиня, которая была старше меня на десять лет, отличалась угрюмым характером и не могла похвастаться красотой. Кроме того, ее семья настояла на том, чтобы распоряжаться своими доходами имела право только она. А между тем, в то время у меня не было ничего, кроме двадцати пяти тысяч ливров камергерского жалованья. Другими словами: печальный удел для человека, обязанного, в силу своего положения, вести знакомство с графом д'Орсей и герцогом де Грамон-Кадерусом. Что бы я сделал без помощи императора?

52

Этот резкий и остроумный памфлет, направленный против Наполеона III, был написан Виктором Гюго, который, не желая мириться с государственным переворотом, уехал в Англию. (Прим. перев.).

Однажды утром, весною 1862 года, я сидел у себя в кабинете, просматривая полученную почту. Я нашел в ней записку от императора, приглашавшего меня к четырем часам дня в Тюильрийский дворец, и письмо от Клементины, назначавшей мне свидание в пять часов у нее на квартире.

Клементина была известной тогда красавицей, ради которой я вытворял всевозможные сумасбродства. Я тем более гордился близостью к этой Женщине, что незадолго до того отбил ее однажды вечером в «Maison Doree» у князя Меттерниха, по уши в нее влюбленного. Весь двор завидовал моей победе, и морально я был обязан нести на себе все ее Последствия. К тому же, Клементина была так красива!

Даже сам император… Что касается других писем, то почти все они (увы! увы!), почти все они заключали в себе счета поставщиков этого ребенка, который, несмотря на все мои осторожные намеки и увещевания, упорно направлял их по моему домашнему адресу.

Счетов было, в общей сложности, больше, чем на сорок тысяч франков: на платья и выездные туалеты — от ГажленОпиже, улица Ришелье, 23; на цветные нижние юбки и белье — от мадам Полины, улица Кдери, 100; на вышивки и перчатки «Жозефина» — от торгового дома «Город Лион», улица Шоссэ-д'Антен; 6; затем следовали: шарфы — из магазина «Индийские новости»; носовые платки