Атташе

"Хотя бы сдохну с оружием в руках!" — промелькнула неуместно-пафосная мысль, и я крепко сжал эфес шашки, так, что побелели костяшки пальцев. Последним, что я видел прежде, чем потерять сознание, была пара гемайнов с окровавленными бородами и кухонными ножами в руках, которые сдирали скальпы с убитых ими гусаров. Зарубленных мной, кстати, натальцы не трогали...

* * *

Битва за Генисарет стала кровавым итогом рейда легких сил Федерации. Три батальона зурбаганских зуавов и полк гусаров Гель-Гью, используя реквизированные у населения фургоны и телеги, совершили стремительный бросок в тыл боевым порядкам войск Конгрегации Наталь и атаковали базы снабжения и фуража, склады боеприпасов, госпитали и штабы. Как выяснилось после, главной задачей этого удара было отвлечение значительных сил коммандо от генерального наступления войск под командованием Бутлера к Лилиане.

Отчасти она была выполнена — действительно, связь и снабжение были нарушены, серьезные запасы материальных ценностей и боеприпасов — уничтожены, а несколько лечебниц — вырезаны федералистами под корень. Сравнительно большие потери понес Иностранный легион — несколько десятков выздоравливающих легионеров были убиты. Однако в ночных схватках понес потери и противник: ожесточенное сопротивление зуавам и гусарам оказали штабные офицеры легиона, злую шутку с налетчиками сыграла и привычка гемайнов постоянно быть в боевой готовности. Генисарет горел, на его улицах валялись раненые и убитые — но враг отступал в вельд под огнем, теряя всё больше и больше людей. Лихой наскок превратился в бесславное отступление навстречу главным силам Бутлера.

Это наступление было отлично подготовлено и прекрасно спланировано. Стоит признать — оно проводилось на уровне крупных военных операций Великой войны, и лучшие полководцы Республики Арелат, Альянса, Протектората или Империи могли бы поаплодировать Джону Бутлеру и его офицерам. Натиск был подобен удару кувалдой: десятки тысяч солдат, сотни орудий и пулеметов, налаженное снабжение и многие версты телеграфных проводов... Всесокрушающая сила, на которую гемайнам было наплевать.

Плотнее колонны? Легче попасть! Через каждые пять-семь километров кафры за последние месяцы вырыли в жесткой и сухой земле вельда линии окопов с оборудованными стрелковыми позициями. Всадники спешивались, прятали лошадей в оврагах и распадках, занимали оборону и воевали весь день напролет, расстреливая боекомплект до последнего патрона, а ночью — уходили к следующим окопам, забирая раненых и немногих убитых.

Основные потери гемайны несли от артиллерийского огня федералистов, если тем удавалось вовремя подтащить, развернуть и навести орудия. В лобовых столкновениях, а тем более — пехотных атаках городского ополчения коммандо в семи случаях из десяти заставляли врага умыться кровью, а потом отступали.

Бутлер слал победные реляции о взятии очередного укрепрайона, газеты публиковали карты с очередным прирезанным к Федерации куском пустынного, поросшего жестколистными кустарниками и колючками вельда, обильно политого солдатской кровью. А гемайны в это время уже варили кашу с говядиной на новых позициях и чистили винтовки...

Независимость, своеволие и автономность коммандо сыграли против планов генерала Бутлера. Лишившись связи с командованием в результате рейда гусар и зуавов на Генисарет, бородатые воины продолжили делать то, что умели — отстреливать врагов с выгодных позиций. Проигрывая тактически, они в целом выполняли замысел своего духовного и политического лидера — архиепископа Стааля, нанося максимальные потери врагу и оставаясь в живых.

* * *

Я вдохнул аромат иссушенных солнцем досок, пыльного полотна, медицинских снадобий и мужского пота, вслушался в стук колес по дорожным выбоинам, фырканье мулов и щелканье кнута, различил звуки гемайнского наречия и выдохнул: по крайней мере, я жив и — у своих!

— Есть кто живой? — голос из пересохшей глотки вылетал совсем скрипучий и сиплый, как старый патефон.

— Гло йа ин Год? — откликнулся кто-то.

— Еэр наам дие Вадер, ен Зин, ен дие Хейлиге Геес! — подтвердил я.

— Аминь! Вы всё время были в беспамятстве... Сейчас происходит эвакуация Генисарета за Лилиану, вы в безопасности. С нами вместе отходят иностранцы, а армия Федерации пытается пробить лбом стену в тридцати милях к востоку, вдоль Великого Трека, так что можете просто отдыхать и не нервничать. Если хотите воды — здесь есть фляга... Эй, Освальд, дай человеку флягу с водой!

— Хэйа даг! — сказал Освальд, послышалось шевеление, и в руки мне ткнулся сосуд из высушенной тыквы.

Глаза я открывать боялся — судя по жаре, за пределами фургона царил знойный день.

— Эй, герой-фехтовальщик! — раздался голос Феликса, — Возьми вот, тебе доктор Глазенап солнечные очки прописал!

Я сжал металлическую дужку пальцами, раскрыл очки и надел их на переносицу, а потом с опаской приоткрыл глаза. Ощущения были терпимыми. Я находился в классическом гемайнском фургоне с высоким тентом и красными крестами на бортах. На полу лежали раненые, которые в основном дремали. На меня доброжелательно смотрели два бородача: один незнакомый, наверное — Освальд, а второй, тот, который предлагал мне попить, оказался достопочтенным Петросом Гроотом, моим спутником во время путешествия из Зурбагана по Великому Треку. Он еще входил в состав натальской делегации на Конгрессе и был заключен в тюрьму вместе со своими товарищами: Бенхауэром, Кувоорденом и Винке.

— Минеер Гроот! — я был от души рад его видеть.

Он, оказывается, сразу меня не узнал, но теперь расплылся в широкой улыбке.

— Так это вы! Давненько не виделись, сколько воды утекло... Слыхал, вы стояли за затеей тренировать кафров?

— Была такая необходимость... — расплывчато ответил я.

— Ну да, ну да... Благо — теперь нет, и они сменили винтовки на более привычные им лопаты.

— Лопаты в современной войне порой значат не меньше винтовок, — мне снова пришлось притворяться дипломатом.

На самом деле за кафров было как-то обидно. Они показали себя отличными пехотинцами, эти коричневокожие малыши. Не герои, но солдаты — работяги войны, дисциплинированные и исполнительные труженики, которые для победы нужны никак не меньше пассионариев, способных бросаться в лихие атаки и совершать невероятной смелости подвиги. Тем более, кафрские отряды — это было действительно по большей части детище моё и Дыбенки. Остальные не очень-то верили в эту затею. Гроот моей досады не заметил, а степенно покивал бородатой большой головой:

— Окопы, минеер старший военный советник. Этому вы нас научили. Без окопов псы Бутлера смяли бы нас в два счета.

Феликс, сидящий на месте кучера, обернулся к нам:

— Слышите? Поют, черти!

Я прислушался. Луженые глотки легионеров — как имперских, так и тевтонских, арелатских, басконских, руссильонских и Бог знает, каких еще, выводили душевную мелодию:

— Наталь, Наталь, страна моя

Ты весь горишь в огне!

Под деревцем развесистым

Старик-гемайн сиде-е-ел!

В разговор внезапно вклинился легионер, молчавший всё это время. Его правые рука и нога были аккуратно перебинтованы, но вид он всё равно имел молодцеватый. Пригладив усы левой рукой, он сказал:

— А песню-то наша доктор написала. У нее, говорят, любовь была, большая. Из офицеров. Так он сюда уехал, оборонять дальние подступы к рубежам Отечества. Вроде как в легионе — один из первых был! Вот она всё и переживала за Наталь и его богохранимый народ — как, мол, и что, и в одну ночь написала вирши. Но не только писала, а еще и училась на фельдшера, в самой столице у князя Тревельяна — слыхали про такого? Он с самим Бахметьевым рука об руку... Ну, так у того князя-доктора товарищ был — скрипач, композитор, герой войны, даром, что слепой! Он музыку и придумал. А потом уж весь наш люд имперский ее петь начал всем миром... Ну, а мы сюда привезли. А потом и доктор прибыла! Говорят, ее миленький тут, в вельде голову сложил. А Пал Палыч Бахметьев к ней посватался, так вместе и приехали, и столько жизней спасли, что... Эх, рано доктор из жизни ушел! Глазенап, конечно, голова, но он — экспериментатор, витает в эмпиреях, а Бахметьев наш был человечный человек!.. И молодку жалко — и двадцати нет, а уже вдовая.