АУТ

— Пожалуйста, — прошептала Масако.

— Что?

— Перережь веревки.

— Не могу.

— Если ты их не перережешь, я не смогу кончить. А я хочу… вместе с тобой, — хрипло, горячо шептала она.

Что ж, он уже был готов, так почему бы и не перерезать?

Она тут же обхватила его руками, прижимая, вдавливая в себя. Он гладил ее лицо. Такого с ним еще не случалось. Ее ногти впились в его спину. Они двигались вместе, в едином ритме. Кульминация приближалась, и он вскрикнул, почувствовав, что наконец-то преодолел ее, ненависть, в себе. Он попытался отыскать взглядом нож, и вдруг что-то блеснуло слева. В какой-то момент Масако подобрала оружие и уже собиралась им воспользоваться. Он перехватил руку, вывернул, заставив разжать пальцы и ударил ее в лицо.

Какое-то время Масако лежала на боку, прижимая ладони к щекам. Он сполз с нее и, задыхаясь от ярости, закричал:

— Ты чертова стерва! Дура! Теперь все придется начинать сначала!

Он злился не из-за того, что Масако пыталась пустить в ход нож, а потому что она испортила момент, то ощущение, вернуть которое он так старался. Но еще сильнее злости было огорчение, оттого что она не разделяла его чувства.

Масако потеряла сознание. Сатакэ дотронулся до ее опухшей щеки. Если он начнет жалеть ее, то не сможет убить, и тогда его главная потребность останется неудовлетворенной. Она права — с ним что-то не так, что-то сломалось. Он обхватил голову руками.

Немного погодя Масако пришла в чувство.

— Дай мне сходить в туалет.

Ее сильно трясло, а голова все время клонилась в одну сторону. Пожалуй, он избил ее слишком сильно. Надо быть осторожнее, иначе она умрет раньше времени, а он не получит то, что ему нужно.

— Пойдем.

— Мне холодно.

Масако неловко поднялась, села и опустила ноги на бетонный пол. Потом протянула руку, подняла куртку и накинула на голые плечи. Встала и побрела к туалетам в дальнем углу. Сатакэ последовал за ней. Никаких перегородок уже не осталось, только три словно выросших из пола, серых, покрытых пылью унитаза. Канализация, скорее всего, не работала, но Масако, не обращая внимания на Сатакэ, опустилась на ближайший стульчак, как будто дойти до следующего уже не было сил.

— Побыстрее, — сказал он через минуту.

Она медленно поднялась и пошла назад, однако зацепилась за пустую канистру и упала, успев, правда, выставить руки, чтобы не удариться о пол головой. Подбежавший Сатакэ схватил ее за воротник и поднял рывком на ноги. Масако опустила руки в карманы и, сделав шаг, пошатнулась.

— Ну же!

Он вскинул руку, чтобы ударить ее, но, прежде чем успел опустить, что-то холодное коснулось его щеки. По ней как будто провели ледышкой. Или это был палец той женщины? Призрака? Сатакэ оглянулся — рядом никого не было, — потом потрогал щеку. Из глубокой раны толчками выходила кровь.

7

Задолго до того, как все началось, Масако неподвижно лежала, чувствуя, как пробирается, просачивается в нее холод. Тело, похоже, еще функционировало, хотя в голове стоял туман — она как будто замерла на промежуточном от бодрствования ко сну состоянии. Усилием воли подняв веки, она увидела раскинувшуюся высоко вверху необъятную черную пустоту. Что с ней случилось? Как она оказалась в этой холодной, темной яме? В маленьких, расположенных под потолком окошках тускло поблескивали далекие звезды. Масако вспомнила, что несколько часов назад смотрела в то же самое небо, но тогда не видела на нем никаких звезд. Вместе с вернувшимся обонянием пришли знакомые запахи: стылого и влажного бетона и плесени. А вслед за этим она поняла, что находится в здании заброшенной фабрики.

Но почему у нее голые ноги? Масако провела рукой сверху вниз и обнаружила, что на ней нет никакой одежды, кроме нижнего белья и футболки. Кожа была сухая и холодная, как камень, словно уже принадлежала не ей, а кому-то другому. И еще она ужасно замерзла.

Потом вдруг вспыхнул яркий, показавшийся ослепительным свет. Масако зажмурилась и заслонила глаза ладонью.

Кто-то произнес ее имя. Сатакэ. Значит, он все же поймал ее. Она застонала, вспомнив, как все случилось, как чьи-то руки обхватили ее сзади на парковочной стоянке. Сейчас он позабавится с ней, поиграет в кошки-мышки, а потом убьет. Он все-таки заманил ее в ловушку и утащил в свой кошмарный мир, причем именно тогда, когда выход был уже близок.

Разозлившись вдруг на саму себя, Масако убрала руку от глаз и громко крикнула:

— Ублюдок!

Ответ последовал незамедлительно и прозвучат довольно странно.

— Нет, надо говорить: «Грязный ублюдок! Чтоб тебе провалиться со своими дешевыми фокусами!» Ну, говори!

Вот тогда она впервые осознала, что оказалась участницей какого-то кошмара, что нужна Сатакэ для того, чтобы оживить некую фантазию, заново пережить то, что произошло с ним когда-то в прошлом. До нее начал доходить весь ужас ситуации: война Сатакэ началась не сейчас, и причиной ее стала не смерть Кэндзи. Она была права, когда сказала Яои, что они разбудили чудовище.

Несколько секунд назад Масако удалось, пнув Сатакэ в пах, проскочить мимо него и броситься в темноту. Одно желание владело ею в эти мгновения: исчезнуть, раствориться, спрятаться так, чтобы ее никто никогда не нашел. Он внушал ей дикий, неосознанный, примитивный страх, подобный тому, который испытывает ребенок перед сменяющими день сумерками. И все же, убегая от него, Масако как будто убегала еще и от того темного, что пробудил в ней этот человек.

Пол был усеян мусором — кусками бетона, железками, пластмассовыми пакетами и чем-то еще, — но она не чувствовала боли и не думала о ней, озабоченная другим: как ускользнуть от луча фонарика и найти выход.

— Сдавайся! — крикнул Сатакэ откуда-то от входа.

— Не сдамся. Но я хочу знать, почему ты меня преследуешь.

Он ответил не сразу. Масако уже поняла — дело не просто в мести. Ей хотелось понять, что же движет им, что заставляет вести эту опасную и не совсем понятную вендетту. Услышав пробивающийся через сырой воздух голос, она попробовала представить выражение его лица.

Что-то подсказало: он не стоит на месте, а идет к ней, ориентируясь на голос. Стараясь не шуметь, Масако перебралась к погрузочному отсеку, выход из которого закрывал еще один ржавый металлический ставень. Сатакэ продолжал продвигаться в ее направлении, посвечивая фонариком то в одну, то в другую сторону. Уже не скрываясь, она потянула ставень вверх. До свободы оставался всего один шаг. Масако опустилась на пол и, просунув голову в щель, вдохнула ночной воздух, насыщенный запахами из дренажной канавы.

Когда он втащил ее назад и избил, она не почувствовала боли, но ощутила огромное разочарование и безнадежность. И у нее по-прежнему не было ответа на вопрос: почему из всех Сатакэ выбрал именно ее?

Он привязал ее к металлической платформе, служившей когда-то основанием для конвейерной ленты. Ей в жизни не было так холодно. И все-таки Масако не сдавалась, упрямо сопротивляясь пробирающимся под кожу ледяным щупальцам, ерзая, раскачиваясь, надеясь, что движение согреет, что спина не примерзнет к железу.

Он снова ударил ее по лицу. Корчась от боли, Масако искала в его глазах признаки безумия. Будь Сатакэ сумасшедшим, его поступки, по крайней мере, можно было бы понять. Но он не сумасшедший. И все, что он делал, диктовалось не болезненным желанием причинять боль. Сатакэ избивал ее, чтобы заставить ненавидеть его, и Масако знала, что умрет не раньше чем достигнет пика этого чувства.

Потом он овладел ею, и она едва не расплакалась. За что такое унижение? Чем она заслужила, что ее первый за шесть лет секс стал изнасилованием? Чем она заслужила — в ее-то годы — такое отношение к себе мужчины? Совсем недавно, несколько часов назад, руки другого мужчины поддерживали, ободряли и утешали, эти же… Масако давно знала, что секс может быть источником глубокой ненависти, и сейчас она ненавидела Сатакэ как мужчину столь же сильно, сколь и он презирал ее как женщину.