Август

Поулине понимала, что ведёт себя по-дурацки, изображая из себя знатную даму. Она даже по будням носила белый воротничок и кольцо с жемчугом, но всё это было непросто, да и вообще стремление выглядеть дамой в Поллене, причём выглядеть лучше других, ни с кем не заводить близких отношений, никогда не ходить на Святки танцевать у Каролуса и считать всё это ниже своего достоинства, крайне утомляло. И даже когда у неё в лавке кому-нибудь случалось пошутить, она не позволяла себе посмеяться; если шутка была слишком вольная, она не могла показать, что поняла, о чём речь, пусть даже другие хохотали во весь голос. Парни не всегда держали себя в рамках приличия, но, когда подтрунивали над ней, она вообще пропускала это мимо ушей, только губы поджимала. «Вы чего желаете?» — могла она спросить, чтобы осадить остряка. Вообще, ни один полленский парень не был для неё достаточно хорош, куда им до неё, она умела считать и писать и продавать разные товары, а они только и могли, что ловить рыбу да жевать табак.

С другой стороны, было очень грустно сидеть в одиночестве в своей лавке. Но ведь не могла же она, подобно другим полленским женщинам, подобрав юбки, зимой пробираться по глубокому снегу к церкви, нет, ей надлежало ехать туда на Йоакимовых санках с мешком сена вместо сиденья. Короче, существование Поулине нельзя было назвать весёлым, надо полагать, что свои лучшие часы она проживала, когда в лавке у неё толпился народ, делавший покупки за наличные. Но так ли уж это радовало её сердце? Причём жизнь сделала Поулине сухой и чопорной ещё до того, как ей сравнялось тридцать восемь лет.

Сухой и чопорной.

Но не испытывает ли теперь, пусть изредка, эта неприкаянная душа некое сладостное томление? Пожалуй что и испытывает. В Поулине поселилась глупая тревога с тех пор, как капеллан Твейто побывал в лавке, право же, у неё появилось какое-то непривычное настроение, она могла теперь отойти в сторонку, немного повспоминать, немного помечтать. Он заметил её в церкви, он признал её, он глядел на неё тёплым взглядом, произнося слова молитвы, это было так необычно. А ещё она запомнила, как подарила ему от всего сердца пачку жевательного табака.

Вполне вероятно, что в Поулине до сих пор мерцали искры этих воспоминаний, теперь она сидела по вечерам и обшивала репсовой ленточкой край своей нижней юбки, чтобы подол шелестел по церковному полу. А вот зачем она это делала? В Поллене такой моды не было, да и вообще её одежда не имела к моде никакого касательства, хотя и вполне соответствовала её возрасту. Просто репсовая ленточка была призвана известить всех молящихся, что приближается Поулине.

Утром, когда Поулине направлялась в церковь, Август стоял во дворе, немытый и неприбранный, в одной сорочке и брюках, она успела лишь подумать, что ему надо поторапливаться, если он хочет её догнать. Отношения между ними были сейчас не самые добрые, и Августа это весьма огорчало. Он был теперь слишком старый, да и волос у него почти не осталось.

Интересно, повезёт ли Поулине в церкви с новой ленточкой? Очень может быть. Во всяком случае, она внезапно утратила к этому всякий интерес, потому как её ум заняли другие вопросы; Поулине побывала в церкви и на почте и вернулась с радостным известием: надо же, старший брат возвращается!

— А что я говорил! — отозвался Август.

Но Поулине его не услышала, она пребывала в восторге.

— Можешь сказать мне спасибо, — заявил Август.

— Ну, коли ты правду говоришь, — ответила Поулине, — то и впрямь большое тебе спасибо.

— Я оповестил о нём все консульства, и, если он не исчез с лица земли, они должны были его отыскать.

Поулине сняла парадное платье и принялась готовиться к приёму старшего брата.

— Он получит комнату рядом с тобой, над кофейней.

— Ну-ну, — сказал Август, — а разве он приедет один?

Поулине растерялась:

— Не знаю, он об этом не пишет...

— Потому что если он приедет с женой...

— Тогда что?..

— Тогда мне придётся съехать.

— И что ты будешь делать?

— Я-то? Ну это уж не твоя печаль.

Поулине глянула на него, не совсем поняв, о чём это он, и вдруг стала чуть менее сухой и чопорной: Август до того любезный, до того отзывчивый, такая уж у него натура, он себя просто не щадит, он безропотно принимает все удары судьбы.

— Ты... ты очень хороший человек, — промолвила она торопливо, боясь наговорить лишнего.

Потребовалось очень немного дней, чтобы Поулине смогла ещё больше оценить Августа. Как-то утром в Поллен прибыла вёсельная лодка, со штевнем, вся покрытая пеной, а послал её Йоаким, который сообщал, что ночью запер в заливе косяк сельди возле Фуглё и что Август должен разослать телеграммы и направить к нему оптовиков.

Порасспросив прибывших, Август набросил куртку. Поулине задержала его: он должен сперва позавтракать. Нет, он не станет завтракать, ему надо разослать телеграммы. Но Поулине затолкала его обратно в комнату.

— Ты это чего? — спросил он. — Не задерживай меня. — И вышел из дому.

Нет, он просто замечательный человек. Поулине прекрасно понимала, что за такую возможность артель должна сказать спасибо Августу. Не будь Августа, полленцы и сегодня бегали бы от дома к дому и толковали бы про невод, которого у них нет. А вот Август каким-то чудом раздобыл этот невод. И Йоаким стал его счастливым хозяином.

Когда Август вернулся домой уже во второй половине дня, он, как и утром, отказался от еды, он-де купил себе кое-чего поесть на обратном пути.

— И перестань накрывать на стол.

Поулине, обиженно:

— Не могу понять, почему ты убежал без завтрака.

— Не можешь и не надо. Ведь ты же сама слышала, они обнаружили сельдь. Так вот, я боюсь, что загородь стоит на мелководье, стало быть, надо поскорей её выбирать.

— Теодор сегодня вернулся домой, — сказала Поулине.

— Вот и хорошо. Пусть тогда сразу отправляется на Фуглё и тоже займётся сельдью.

Август, верно, успел позабыть, каков этот Теодор, если считал, что он способен приняться за работу сразу после возвращения. О нет, Теодор был не из таких. Сперва ему надо походить по соседям, показать себя народу, рассказать о морских бурях и крушении, которое ему пришлось пережить, когда он находился у берегов Хельгеланна, как он в самую страшную минуту взялся за дело, а помощников у него всего и был-то мальчик-юнга... но он с Божьей помощью одолел все трудности...

— Но тебе больше не надо этим заниматься, — сказал Август, — приготовься идти на Фуглё, за сельдью!

— Сперва мне надо побывать дома, — удивился Теодор.

Август ходит по округе, он скликает народ, разделочников и засольщиков, он уже направил Йоакиму несколько шхун с солью и порожними бочками, главное, как можно скорей опростать загородь, чтобы там было больше места для оставшейся сельди, не то рыба заснёт и опустится на дно. Август неслыханно замотан, он ходит повсюду и всем рассказывает свою большую, свою большую-пребольшую новость: в заливе перед Фуглё заперта сельдь. К югу от Поллена он встретил Родерика, сына Теодора и Рагны. Это отличный парень, известный по всей округе своими серьёзностью, усердием и надёжностью. Он подряжался на сезонную, летнюю работу, теперь он свободен, а потому с первого же слова изъявляет согласие отправиться на Фуглё: где есть сельдь, там есть и заработок, с ним отправится ещё одна женщина и её дочь.