Август

— Не пойму, о чём это ты, — сказал Эдеварт.

Теперь она взглянула на Августа другими глазами. Чёртов парень, вечная загадка, которую никому не дано разгадать. Как прикажете понимать, что он бескорыстно выложил собственные пять тысяч под чужим именем? Из-за налогов? Он, оказывается, не только враль и выдумщик, нет-нет, ей надо серьёзно с ним поговорить, надо постараться спасти и его деньги! Чего ради он будет лезть из кожи для Поллена и в результате останется нищим?

Поулине недаром твёрдо, обеими ногами, стояла на земле и здраво рассуждала.

Жажда деятельности в ней была непомерна. Её обижало и огорчало, что банком так плохо управляют, что у него нет никаких доходов и он лишь тратит то, что уже есть. Безответственные ссуды не давали ей покоя, она была единственным членом правления, который принимал это близко к сердцу. Каролус? Но кто такой этот Каролус? Старый, безголовый дурень! Голова на плечах есть только у Августа, но это голова безумца. А Роландсен? Поулине всю передёргивало, когда она видела его уродливые ногти, страшные, всё равно как засохшие струпья на ране. С тех пор как он заделался главой банка, его уже нельзя было увидеть в будничном платье, он не утруждал себя работой, долги банку всё росли, а когда она ему об этом напоминала, он лишь улыбался с видом превосходства. Да что он себе забрал в голову, банк обязан его кормить, что ли? Когда надо было принимать какое-нибудь важное решение, он сидел и теребил золотую цепочку у себя на груди и проявлял полнейшее равнодушие; о да, у него теперь важный вид и благородные манеры, на собраниях он сидел и точил карандаш перочинным ножом и никак не мог довести это дело до конца.

Поулине порой выходила из себя и восклицала: «У меня нет времени, чтобы часами сидеть здесь без всякого толку!»

«А мы уже управились», — отвечал Каролус.

«Управились? — переспрашивала она. — Я всё жду, когда Роландсен опять попросит записать на него несколько крон».

Но аристократ Роландсен лишь улыбался и говорил в ответ: «Сдаётся мне, я это вполне заслужил».

«А мне сдаётся, — отвечала на это Поулине, — что вы могли бы раз и навсегда сделать заём и понемножку возвращать свой долг, как это делают все остальные».

Нет, на это Роландсен был совершенно не согласен, он не первый встречный заёмщик, он не желает брать ссуду в банке, а желает всего лишь, чтоб ему помогали наличными, недолго, пока не придёт сельдь, ведь у него есть несколько паев в рыбацких артелях.

«Ну, так любой может сказать», — упорствовала Поулине.

Тут Роландсен начинал выходить из себя: «Есть же всё-таки разница, я не бандит какой, я сижу здесь с вами каждый день, да и где это вообще слыхано?! Ещё спасибо, что вы не посылаете меня на Лофотены за рыбой».

Поулине: «Никто не должен этим брезговать!»

«А вот меня это не устраивает. Такой работой я никогда не занимался».

«Значит, сейчас самое время заняться!»

Каролус, добродушно и примирительно: «Ну, если Роландсену нужны деньги, можешь записать их на меня. Я не боюсь доверять такому человеку»...

На Лофотены за рыбой? Местные жители вообще покончили с этим делом, уж больно это для них теперь неблагородное занятие! Полленцы почти весь год сидели у своего невода, а в мёртвый сезон выходили на берег, слонялись по окрестностям и праздно дожидались, когда сельдь объявится снова. Многое свидетельствовало о том, что добра от этого ждать не приходится, меж тем время шло, и ничего страшного не случалось.

Ну конечно же добра ждать не приходится. И Йоаким был одним из тех немногих, кто всё прекрасно понимал и всё предвидел. В комедии с банком он не участвовал, каких-то несчастных пять акций, их и потерять не страшно, кое-что было пострашней, например, что в Поллене всё перевернулось вверх дном. Вот это и впрямь было страшно.

Куда подевались поля и луга? Вся пахотная земля ушла под застройку. Куда подевался скот? Весь забили, потому что кормить его было нечем. Коровники какое-то время стояли пустыми, потом их и вовсе снесли, доски и балки лежали под дождём и ветром, гнили, темнели, потом их пустили на дрова...

Муку и крупу приходилось завозить с юга, в каждый свой рейс почтовый пароход приходил, тяжело гружённый мешками с мукой, из больших городов. Поулине вовсю торговала этой мукой и снабжала ею весь Поллен.

Впрочем, ничего дурного тут нет, пока была сельдь, был и заработок в Нижнем Поллене, но верные признаки и приметы говорили о том, что сельдь изменила свой привычный маршрут, исчезли огромные стаи птиц на небе, исчезли косяки рыб в море, про былые загороди, отягощённые рыбой, нынче и речи нет, лишь жалкий улов сетью, а это не приносит денег.

Народ начал испытывать беспокойство. Вот и Поулине накинула две кроны на мешок муки. Как это прикажете понимать? Что ж она, подлая баба такая, хочет пить из людей соки как раз в самое трудное время, когда все только и знают, что дожидаться сельди? Люди роптали и говорили, что это не по-христиански.

Поулине предъявила им накладные: мука — столько-то, тара — столько-то.

— Что такое тара?

— Да мешки же.

— Это с каких пор надо платить и за мешки?

— Если вы пойдёте в город и купите там горсть муки, вам не понадобится мешок и платить не придётся.

— Ну и сколько же надо платить?

— Две кроны.

— Вот они, ваши две кроны.

Поулине продолжала: за фрахт столько-то и столько-то, в её доход — столько-то и столько-то, доход пустячный, если подсчитать стоимость доставки от пароходного причала, плюс деньги за хранение всей партии плюс аренда лодочного сарая да время, которое уходит на поездку в оба конца и розничную продажу муки.

Народ слушал и призадумывался. Но почему, собственно, мука ни с того ни с сего так вздорожала и у купца в городе?

К беседе присоединился Йоаким. Во-первых, он был старостой, а во-вторых, вообще голова у него ясная. Он досконально и вдумчиво изучал свою газету. Оказывается, в России неурожай, четырёхмесячная засуха повысушила все казацкие земли. Для закупок хлеба осталась одна Венгрия, и она тотчас же взвинтила цены. Можно было надеяться, что Канада и Соединённые Штаты уступят часть урожая по сходной цене. Ещё оставались Индия и Австралия, если, конечно, Англия получит с них достаточно, чтобы помогать и другим странам. Вполне может быть. Вот так обстоят дела. А в Южной Америке, в Аргентине, земледелие поставлено на широкую ногу, но никаких особых успехов у них пока ещё нет.

Вообще-то глупо и бесполезно было со стороны Йоакима вдаваться в такие высокие материи, ведь не пшеница считалась в Поллене главным злаком, а ячмень, из ячменя варили кашу, пекли лепёшки, иногда к нему примешивали малую толику ржи, а все остальные виды злаков полленцы знали только по названию. Ходили, правда, слухи, что некоторые важные персоны, как, например, хозяин невода Габриэльсен или директор банка Роландсен, отвезли прямо с пароходного причала по мешку пшеничной муки каждый, но оба они были люди пришлые, и коренные жители позволяли себе подсмеиваться над тем, как важничают эти богатеи.