Август

— Я, собственно говоря, пришёл, чтобы расплатиться с Поулине, а теперь мои денежки тю-тю.

— Ну, там, где вы их взяли, ещё немало осталось, — сказал Август и тем весьма ему польстил.

Наконец-то Август смог облегчённо вздохнуть. Не то чтобы он сделал такое уж великое дело, но фабрике это принесло дополнительные шесть тысяч, и он был вполне доволен собой.

— Большой помощи от тебя не было, — сказал он Эдеварту, когда они остались вдвоём. — Ты даже кивать не кивал. Или может, всё-таки кивал?

Эдеварт не отвечает.

— Я уж чувствую, что-то не по тебе, в глубине души ты, верно, сердишься. Может, потому, что речи мои недостаточно правдивы для такого богобоязненного господина и отца семейства, как ты! Между прочим, я буду очень рад, если ты мне ответишь.

Эдеварт молчит.

Возможно, Август ждал слов признательности, ждал похвалы, но никто не пожелал разделить его радость, и потому он пришёл в ярость:

— Может, объяснишь мне, что я сделал не так? Разве я не должен был всё растолковать, чтобы убедить их? Ты, верно, думаешь, я не верил во всё то, что говорил им? Нет, уж этого греха я на душу не взял. Господь глядит мне в сердце и видит, что я не так уж очерствел. Ладно, как бы то ни было, теперь у нас есть деньги, чтобы построить фабрику.

Наконец Август перестал взывать к своему другу, отвернулся и умолк.

Тут Эдеварт вдруг отверз уста и произнёс слова, которые накопились у него в груди:

— Да, Август, у тебя и впрямь есть воля к жизни!

И он был прав: Август сохранил прежнюю волю к жизни. Здоровье у него с каждым днём становилось всё лучше и лучше, и в один прекрасный день он надел две куртки, одну поверх другой, и снова вышел в привольный мир. Поулине украдкой поглядела на него, когда он проходил мимо.

Земля ещё не успела как следует оттаять, а он уже приставил к работе людей и лошадей: мешал цемент с камнями и песком, огромным количеством камней и песка, так что все только диву давались; настелил площадку, замерил её, считал, пересчитывал, отливал бетонные блоки, давал им подсохнуть, а потом опускал в море, чтобы положить их в основание стены. Можно было залюбоваться, до чего быстро всё продвигалось, впрочем, и народу на строительстве было изрядно. Эдеварт — за начальника, почтарь Родерик — его правая рука. А уж над ними над всеми стоял Август, хотя он и сам был усердным строителем, первым прыгал в воду, когда следовало поставить на место бетонный блок. Словом, теперь он стал таким, каким был прежде.

Тем временем прошло несколько недель, по субботам Август платил людям за работу и за лошадей, причём платил охотно — пока у него были деньги, а когда артель с неводом вернулась с Фуглё, он взял изрядный куш в общинной кассе, чтобы заплатить и артели. Всё, что он только мог наскрести, ушло на выплаты.

Зато с оплатой самого невода дело не заладилось. Каролус свою долю выплатил, староста Йоаким тоже, но остальные совладельцы уклонялись. Что тут оставалось делать? Август начал испытывать острую нужду в деньгах, он уже зашёл довольно далеко, несущие стены теперь даже во время прилива поднимались над уровнем воды, но фундамент следовало укрепить ещё и стальными балками, а между ними поставить связку из трёх железных балок сечением в три восьмых дюйма — всё уже привезли, вот только платить нечем. И Август с горя пошёл к Каролусу.

Поход его оказался не напрасным. Каролус, как человек чести и в душе матадор, пообещал выкупить все неоплаченные доли невода; было бы стыдно, если бы он, располагающий достаточными средствами, вдруг уклонился.

— Пошли, — сказал он Августу, — поговорим с Поулине.

Предстоял разговор с Поулине, но Поулине с недоверием относилась к строящейся фабрике, а потому сказала:

— Я была бы очень рада, надумай такой человек, как ты, потратить свои деньги более разумно.

— Это как так? — спросил Каролус.

— И я могу сказать тебе это прямо в лицо!

— Августу нужны деньги для строительства, это его собственные деньги за невод, что ж тут дурного?

Поулине, с ожесточением:

— Ты разве сам не видишь, что он доработается до смерти? Он прыгает в воду средь бела дня и кладёт камни в эту драгоценную стену, а вечером, промокнув насквозь, возвращается домой, с него течёт, и, когда он садится за стол, под ногами у него разливается целое озеро!

— Ты что, совсем глупый? — спрашивает Каролус у Августа отеческим тоном.

— Да, вот такой он у нас здоровый и вообще незаменимый человек!

Август, кротко:

— Но теперь мы вывели стены выше уровня моря, и никто больше мокнуть не будет. Уж поверьте мне!

— Каролус, ты только послушай, что он говорит! Думаешь, он не станет больше кривляться и дурачиться? Было бы лучше, если б ты помог ему убраться подальше отсюда, не то он загонит себя до смерти. Весь день насквозь мокрый, словно возводит святые стены Соломонова Храма. Мне-то в общем наплевать, но просто зло берёт, когда на всё это смотришь.

Каролус не может с ней не согласиться, он говорит:

— Пообещай мне не разгуливать в мокром виде, обещаешь?

— Обещаю, — отвечает Август, он вынужден подчиняться, ведь ему нужны деньги.

— И это ещё не всё! — неумолимо продолжает Поулине. — Он угрохает в эту стройку всё, что у него есть. Говоришь, собственные деньги? Как бы не так! Он зарабатывает где только может, и всё уходит на эти стены! Поистине это цена крови, потому что он с мясом отрывает эти деньги от себя, и у него не остаётся даже такой малости, чтобы купить себе рубашку.

— Ты что, совсем глупый? — снова спрашивает Каролус.

— Ерунда всё это! — отвечает Август и достаёт свой бумажник. — Просто Поулине не понимает, что мне надо съездить в Норвежский банк с ценными бумагами.

— Врёт он всё! — вырывается у Поулине.

— А ну, дайте мне посмотреть! — говорит Каролус и начинает изучать Августовы бумаги со множеством печатей и цифр. Большие числа производят на него впечатление, и побеждённый Каролус говорит: — Ну, Поулине, веди себя разумно, я не могу прочесть ни одной из этих бумаг, а стало быть, ему нужно съездить с ними в Норвежский банк, в Тронхейм. Вряд ли такие бумаги примут к оплате в Будё.

— Ну, что же — говорит Поулине, — пусть он едет в Тронхейм и закончит эту историю.

Август:

— Будь у меня время, я бы поехал прямо сегодня.

— А времени у него нет, — поясняет Каролус и покачивает головой. — Значит, так, Поулине, только будь, пожалуйста, посговорчивей: ты выдаёшь мне из банка столько, сколько нужно Августу. И нечего больше об этом говорить. Потому что я не желаю находиться в одной компании с людьми, которые несправедливо к нему относятся...

С помощью этих денег Август оплатил счета за железо и сталь, а заодно заказал гофрированную жесть для большой крыши. Но денег опять оказалось недостаточно для выплаты еженедельного жалованья. Август пытался нажать на Габриэльсена и вырвать у него очередной взнос за акции, Габриэльсен в свою очередь обратился за помощью к родственникам-торговцам и принёс от них несколько сотен.

— Спасибо! — сказал Август. — Но этого мало.

Он понимал, что через короткое время снова останется без денег, и отбил телеграмму акционерам в Вестеролен — Людеру Мильде и Иверсену, хозяину невода. Ни ответа, ни привета. Ещё одна телеграмма, и наконец пришло письмо от них обоих, где они сообщали, что денег у них нет. Август схватился за голову и отправил третью телеграмму, на сей раз уже с угрозой, в ответ же ему сообщили, что они никоим образом не могут продать своих коров на подходе лета, когда скотина сама находит себе корм и даёт много молока. Ну и положение! Какое, скажите на милость, дело Августу до коров и молочных продуктов? Деньги! Нужны деньги!