Август

— Это песня Ирины Богушевской была. Я ее слушать люблю. Особенно «Шарманку-осень». Даже плачу иногда. А эта песня, кажется, «Август» называется.

— Я вообще-то всю эту галантерейщину не признаю, уж слишком красиво! — Анчаров строго выпрямился в кресле, всегда готовый мгновенно подняться на ноги и действовать («алертное состояние», — привычно отметила про себя Люся). — Но иногда, вот как сейчас, с вами. Иногда я думаю, что эта банальная красота вокруг нас: река, закат, дивные берега, белый пароход, уютный бар, красивые женщины и солидные, уверенные в себе мужчины — публика-то ведь чистая у нас собралась, другая просто по деньгам круиз не потянет. Так вот, сейчас мне кажется, что зря мы боимся простых человеческих радостей, все пытаемся быть не такими, как все, как будто бы мы не из плоти и крови, и как будто не из штампов красивых самое лучшее в нашем мире состоит. Может быть, штампы и банальности — это как раз то, чего не хватает нам всем после затянувшейся перестройки, после какофонии этого, как его, постмодернизма, после всей этой дерьмовой, извините, демократии и либерализма с их дьявольской вседозволенностью? В конце концов: «береги честь смолоду» — это ведь тоже штамп. Или «супружеская верность», «дым Отечества», «честь имею», «воздух был чист и свеж, как поцелуй ребенка». Про «голубое» небо и то сказать нельзя в приличной компании, про поцелуй ребенка, тем более, да что же это такое?!

— Вы сказали «после перестройки». Вы уверены, что сейчас уже наступило «после»? — задумчиво спросила Люся, лаская пальцами хрупкий бокал и сосредоточившись на пузырьках шампанского, бегущих в толще искристого напитка.

— Думаю, Саша прав! Со вчерашнего дня можно сказать, что мы пережили самое поганое в нашей жизни, — отрывисто и строго сказал Петров. — Не самое страшное, может быть, не самое трудное, может быть, но самое позорное, мне хочется верить, уже позади.

Анчаров кивнул Петрову так, как будто они сто лет знакомы, и этого кивка головой достаточно для того, чтобы не говорить много слов, о том, что и без слов понятно людям одной крови:

— Чтобы женщины наши плакали только от музыки, любви и гордости за нас — мужиков! А мы чтобы нашим женщинам всегда соответствовали, чтобы им за нас никогда не было стыдно! Люся — за вас! За тебя, Петров! За наше будущее! — майор приподнял свой бокал, качнул им в сторону Люси, потом Андрея, торжественно посмотрел им в глаза и отпил большой глоток.

— Тостуемый пьет до дна! — неловко попыталась снизить высокий штиль Люся, а сама вдруг поднялась легко, как будто птица взлетела с ветки, и медленно осушила свой бокал. Она улыбнулась чуть виновато, шмыгнула носом простецки и пошла к выходу, бросив мужчинам на ходу:

— Я вернусь, подышу только, ладно?

* * *

Старый сом притерпелся к утопленнику. А миноги, так и вовсе начали к Гугунаве присматриваться на предмет покушать. Сумка взорвалась перед закатом солнца. Наверное, это было красиво. Золотая рябь над плесом медленно вспучилась, поднялась шапкой исполинского водяного, зависла на несколько томительных мгновений и тяжело обрушилась вниз. Кустик почти созревшей черники на взгорке, безмятежно впитывавший солнце, примяла упавшая с неба волосатая кисть руки. Рядом шлепнулась, извиваясь, мокрая серебристая плотвичка, но их сразу же накрыла, вдавила в песок и мох огромная тяжесть воды, как будто великанское ведро кто-то взял и небрежно выплеснул на высокий берег. Омут стал еще глубже, а рваные останки утопленника, да ни в чем не повинного старого сома и еще бездну всякой рыбы разбросало по реке и диким зарослям, откуда до ближайшей проезжей дороги два десятка километров лесом.

Ни одно судно, к счастью, в тот момент рядом не проходило. Взрыв, уж больно был мощный, слышали издалека деревенские рыбаки и списали на военных, балующихся глушением рыбы. Места здесь глухие, а зори тихие.

Вот только, спустя час-другой после взрыва, у Маши в сумочке тихонько заиграл маленький телефончик. Маша сидела на Солнечной палубе в шезлонге и читала книгу в тишине и радостном одиночестве.

— Слушаю.

— Антипов беспокоит. Простите, Мария Сергеевна, не могу дозвониться до мужа, решил с вами поделиться радостью.

— Делитесь, Валя, делитесь! Я Кире передам в точности.

— Помните, Кирилл Владимирович дорожную сумку с гостинцами потерял? Вы еще переживали очень.

— Да-да, припоминаю.

— Нашлась сумка-то! Буквально час назад — нашлась!

— Говорите прямо, Валентин, когда, где, как? Мы тут как на пороховой бочке сидим, между прочим.

— Понял, виноват. Большой бумц был на речке, позади вас. В безлюдном месте. Громко, но без последствий. Я хотел посоветоваться с Кириллом Владимировичем, посылать следственную группу на место или…

— Или! Прими к сведению и все. Территориалы пусть осмотрят место как следует. Сообщение не подшивай, отложи отдельно — потом Кирилл решит, что с ним делать. А вообще молодец, порадовал! До связи!

В трубке пошуршало немножко и раздались короткие гудки. Маша усмехнулась, закурила сигаретку и пошла прогуливаться по палубам теплохода — искать Киру.

Глава десятая

Ужинали торопливо, весело подгоняли друг друга, поглядывая на окна ресторана, за которыми прозрачный, чуть влажный воздух и акварельно прорисованные мягкой кистью облака на горизонте обещали совершенно феерический закат. Петров, памятуя совет Булгакова, налегал на острое и горячее, стараясь прогнать одолевающий хмель. Вера дружески подначивала Андрея, подвигала ему свою порцию гуляша по-венгерски, отобрав, зато себе его овощной салат. Старушка-профессор поглядывала на мужчин острыми глазками, ехидничала сначала, а потом оперлась щекой на подрагивающую нетвердую руку и завела длинный рассказ о том, как гуляли они в пятидесятых послевоенных годах, будучи молодыми аспирантами. Аспиранты нынешние — осоловевшие от крепкого монастырского пива, настойчиво упрашивали своего строгого доцента позволить им сбегать в каюту и принести за стол бутылочку «фирменного воронежского «спрайта». Петров, вчера уже, от нервов и из вежливости попробовал страшного напитка — спирт и лимонад 50 на 50 — и теперь, едва представив себе глоток этого зелья из пластиковой бутылки, поспешил закончить ужин и откланяться. Доцент Слава, однако, оказался строг и тут же, под угрозой лишения ночных танцев в Диско-баре, отправил аспирантов отсыпаться в каюту.

Андрей Николаевич в приподнятом настроении расхаживал по шлюпочной палубе, попивал крепчайший кофе с лимоном из большой кружки, глубоко затягивался сигаретой и вспоминал каждое слово, сказанное Люсей в «Панораме». Продолжить посиделки после ее внезапного ухода из бара не получилось, — первую смену пригласили на ужин. Так Анчаров с Петровым и пошли в ресторан без очаровавшей их обоих спутницы. А ведь Андрей не знал даже, на какой палубе Люсина каюта! И не знал — одна ли она там, или с соседкой. Петров допил одним глотком оставшийся кофе, докурил торопливо сигарету и поспешил к себе за фотоаппаратом — солнце опускалось все ниже над горизонтом, а теплоход вышел уже из Свири в Онежское озеро и все вокруг заиграло на просторе такими сказочными красками, что не сделать хотя бы пару красивых кадров на память было преступлением перед старостью, которая ведь наступит когда-нибудь вместе с желанием перелистать в компьютере старые файлы изображений, из которых сложилась жизнь.

* * *

Толян, объявившийся только за ужином, хлопнул по плечу наклонившегося над тарелкой Анчарова, показав ему украдкой большой палец, широко улыбнулся препиравшимся из-за десерта Глаше и Даше, уселся по-хозяйски за стол и, ни слова не промолвив, тут же накинулся на еду. Саня, смекнувший, что ситуация с долбанным кавказцем видимо нормализовалась, резко повеселел, и, ни о чем не спрашивая больше — надо будет, подполковник сам скажет, — с еще большим аппетитом продолжил ужин, искоса поглядывая на потихоньку приходившую в себя, но все еще напуганную Глафиру.

— Ничего, пусть потрясется, на всю жизнь урок будет!

Теплоход неспешно утюжил гладь на редкость спокойной Онеги, туристы на его борту радовались жизни. Маша кропотливо отправляла мэйл за мэйлом в Управление ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Чернокожая красотка BMW X-5 сиротливо дремала во дворе-колодце серого гранитного здания с решетками на окнах. На Камчатке уже занималась утренняя заря, а на Кавказе ни на минуту не прекращалась война. Впрочем, на Кавказе она уже двадцать лет и не останавливалась.

Люся прилегла на минутку-другую отдохнуть после ужина и долгого дня, принесшего с собой столько впечатлений, душевных переживаний и глупых женских надежд. Вспомнился монастырь и молитва Богородице, и то, как утонула Люся в неведомо каком измерении, приложившись к иконе, прижавшись к холодному стеклу — да-да, — прижавшись к холодному стеклу горячим лбом. Верный знак, услышала Матушка ее отчаянный крик. А вот как все сложится — один Бог весть! «Будет, внученька, не так, как ты хочешь, а как Бог хочет», — вспомнился бабушкин шепот.