Август

Сосед по каюте так и не объявился. Это радовало, но надо было что-то предпринять, чтобы закрепить приятную неожиданность. Сунуть что ли денег кому, чтобы не подсадили пассажира где-нибудь по дороге? Петров аккуратно погасил окурок, вытолкнул себя из уютного креслица и решительно направился в радиорубку или как там у них это называется? Короче говоря, туда, откуда организатор круиза делает объявления, приглашает в ресторан очередную смену и рассказывает о проплывающих мимо городах и селах.

Андрей Николаевич не без сожаления выудил из портмоне новенькую пятитысячную банкноту и постучался в радиоузел. Через пять минут вопрос был решен к обоюдному удовлетворению сторон. Правда, пришлось поторговаться и доплатить еще, но не так уж и много по сравнению с официальной стоимостью отдельной каюты. Довольно усмехнувшись везению, Петров снова вышел на палубу и стал неспешно нарезать винтами круги по пароходу. Дойдет по своей, шлюпочной, палубе до кормы, там спустится на палубу ниже, дойдет до носа, спустится еще на этаж, потом с кормы главной палубы поднимется на среднюю, еще круг, и опять на свою — шлюпочную. Стемнело, разом вспыхнуло дежурное освещение, не праздничное, как на картинках в рекламном буклете, а просто синеватый, рассеянный свет. Теперь на самый верх, в открытый солярий. Там снова можно усесться в заветрии и перебрать в памяти всех встретившихся туристов, заслуживающих внимания. А за ужином еще ведь состоялось приятное знакомство с соседями по столу!

Молодой доцент воронежского института, с ним два богатыря-аспиранта. Раскованная, юморная, дружная компания — завсегдатаи речных круизов. Билеты заказывают заранее, со скидкой, тщательно выбирают маршрут, копят весь год деньги из своих невеликих доходов. И тут же «черепаха Тортилла» — доктор наук, член-корреспондент, острая на язык и безапелляционная старуха лет под восемьдесят. Напротив — молчаливая, вся в себе, молодая женщина роскошных рубенсовских форм — ее Петров приметил еще в очереди на посадку. Грудь и прочие приятные части тела его нынешней визави за табльдотом так и рвались наружу из обтягивающих брюк и тугой маечки. Но не грозили растечься, случись непоправимое — лопни эластичная материя, так бы и качались упруго налитые груди и ягодицы. «На любителя!» — отметил про себя Андрей Николаевич и отвернулся, уж такими плотскими были эти формы, даже желание проснулось вдруг непрошено, как у мальчишки.

Но за столом Вера (так она представилась) вела себя скромно. Едва прикоснувшись к еде, не дожидаясь десерта, она откланялась с улыбкой, но сухо.

Официанточка Ира, обслуживающая их столик, совсем ребенок — лет восемнадцать — не больше. Черные кудри волос, бледное овальное лицо, маленькая грудь под тонким батистом белой форменной блузки, длинные стройные ноги, мелькнувшие в разрезе черной юбки. И по-взрослому опытный, чувственный голос, которым она на ухо Петрову говорила тревожаще интимно: «Пожалуйста!», — каждый раз, как он сдержанным кивком или словом благодарил девушку, подавшую очередное блюдо.

Наверное, природа потребовала своего, так внимательно оглядывал Андрей Николаевич каждую встреченную на теплоходе женщину. Расслабился? Позволил себе поверить в то, что он давно уже свободен от всех обязательств и ощутил, наконец, что ничего уже «не шевелится» при воспоминании о бывшей супруге? Или воздух влажный речной да первобытная свежесть нетронутых могучих лесов, уже потянувшихся по берегам, сменив отступивший почтительно Питер, подействовали? Или просто атмосфера круиза напоена была изначально любовным томлением? Все вместе.

Петров вдохнул сырой вкусный воздух, отодвинулся подальше в скрывающую его тень надстройки и положил ноги на ближайший пластмассовый стульчик. Замер, вслушиваясь в тишину. Сквозь негромкое рокотание машины и гул вентиляционных решеток слышался равномерный плеск воды, пароход стало заметно покачивать — вошли в Ладожское озеро.

Зазвенели чуть слышно ступеньки металлического трапа, кто-то поднимался на пустынную верхнюю палубу. Нетрезвое мужское пыхтенье, мягкий, частый, вкрадчивый женский шаг, запах чистых фруктовых духов и грубый — дешевого коньяка, — два силуэта прорезались в лунном свете неподалеку от скрытого тенью Петрова.

Затяжной «голливудский» поцелуй; огромная, мертвенно-белая на фоне черной короткой юбки, мужская ладонь мнет молодое тело, залезает нетерпеливо под легкую ткань, задирая ее наверх, мелькает на мгновение в свете полной луны красиво очерченная голая попка, едва прорезанная узкой полоской «стрингов». И тут вдруг мужская рука дергается, как будто током ударила ее женская плоть, и обмякает вяло. Грузная тень медленно опускается на палубу, превращаясь в неопрятный бугор, как будто холмик земли насыпали прямо на палубе солярия. Гротескно, утрированно стройная и сексуальная, как из рисованного порно, фигурка изящно наклоняется над обмякшим, дернувшим на прощанье длинной ногою мужчиной; тонкая рука обшаривает карманы пиджака, что-то находит и девушка (женщина? ниндзя из гонконгского фильма?) легким шагом скрывается в ночи, спустившись по трапу другого борта.

Петров заметил, что затаил дыхание и полной грудью длинно вдохнул внезапно разреженный теплый воздух. Окурок, спрятанный огоньком в ладонь, догорел почти до фильтра. Андрей Николаевич аккуратно затушил его в пепельнице, а то, что осталось — выщелкнул, поморщившись от такого безобразия, за борт.

Теплоход уверенно и почти бесшумно пёр по глади притихшего озера. Мобильник, укрытый от чужих глаз отворотом пиджака (зачем?) коротко пискнул, мигнул и показал время: 23.32.

Петров решительно поднялся и пошел к тому, что упало на дальнем конце солярия. «Девятнадцать», — зачем-то сосчитал он про себя шаги. Перед ним лежал на спине, широко раскинув ноги и неловко подмяв под себя левую руку, пожалуй, что труп. Андрей присел на корточки рядом, вытащил телефон и откинул крышку, пытаясь увидеть при синем неверном свете мобильника признаки жизни в небритом мясистом лице. Пустые, мертвые черные глаза смотрели куда-то вбок, застыв навсегда. Мощная волосатая грудь в расстегнутой под вельветовым пиджаком белой сорочке не двигалась. С левой стороны, там, где обычно носят бумажник, пиджак был отдернут, почти снят с плеча. Во внутреннем кармане, сразу видно, было пусто. На левую руку мужчина, видимо, упал, подвернув ее под себя, но ему не было, ни неудобно, ни больно теперь. Правая рука раскинулась на палубе, кулак был крепко сжат. Ни раны на теле, ни лужи крови под ним, как уже мерещилось Петрову, не было.

Петров захлопнул телефон, выпрямился и осмотрелся вокруг. На верхней палубе по-прежнему никого. Снизу, из диско-бара, слегка доносился при порыве ветра красивый глубокий женский голос:

«Как много лет во мне любовь спала, Мне это слово ни о чем не говорило, Любовь таилась в глубине, она ждала, И вот проснулась и глаза свои открыла…».

Андрей перешел на другой борт, перегнулся через поручень и посмотрел вниз, в ту сторону, куда скрылось сексуальное привидение. Там было пусто. Он вернулся к надстройке капитанского мостика, хотел было перешагнуть через цепочку, перегораживавшую туристам проход к вахте, подумал в нерешительности секунд пять, развернулся и тихо спустился по трапу на шлюпочную палубу. Из окон диско-бара вылетали разноцветные лучики, и уже громко слышен был чувственный голос певицы:

«И вся планета распахнулась для меня, И эта радость будто солнце не остынет, Не сможешь ты уйти от этого огня, Не спрячешься, не скроешься, Любовь тебя настигнет…»!

Голос вместе с музыкой взлетел на волне высокой ноты и оборвался. В окно видно было, как юная певица поникла длинным телом, тесно и страстно охваченным вишневым шелком, как встряхнула волнистыми каштановыми локонами, как прижала микрофон к всколыхнувшейся груди, и словно перед последним поцелуем разомкнула чуть губы, медленно выдохнув еще раз первую строчку, пропев лишь одно последнее слово: «Как много лет во мне любовь спа-а-ла.».

Петров отшатнулся от окна, подошел к открытой двери в холл перед диско-баром и закурил. Вспыхнула овация. Выбежала со сцены и скрылась в коридоре, ведущем к каютам. Ассоль из забытого детского фильма — нет, Марина, администратор Марина это была! — с удивлением отметил про себя Андрей.

Народ потянулся из бара на палубу — подышать воздухом. Вот и знакомые лица: доцент со своими аспирантами. Они весело поприветствовали соседа по столу, стали закуривать. Прошло довольно много времени, пока Петров не решился, как бы подшучивая над «тремя богатырями», предложить им подняться на верхнюю — «солнечную» — палубу: «Там, наверное, вид открывается замечательный, зарницы играют на небе, где-то гроза все еще идет».