Аввакум

– Может, бревна пошевелить? – предложил, поднимаясь, Сватеныш.

Сам же взял слегу, принялся тыркать в стволы и под стволы – не шелохнулись.

– Воды мало, – сказал Яков. – Сюда бы батюшку Енисея.

– Болтай! – озлился черный как смоль Харпега. – Щей бы да хлеба кус. На нашем месте лошади давно бы попередохли.

Климка Шамандрухин уже устраивал костер, а Харпега снял с плота артельный котел.

– Чего варить будем, вербу али сосну? – спросил он товарищей.

– Вербу с сосной. Чебрецом вроде пахнет, – искал в траве Сватеныш. – Рыбки бы наловить! Проклятый Пашков!

Яков, самый удачливый рыбак, уже закидывал удочку, тараща на реку глаза.

– Господи! Пошли хоть малявочку!

Пока рыба искала да никак не могла найти крючок, Харпега обдирал кору с вербы, Аввакум – с сосны, нежную, нижнюю, ту, что напитана соком и смолкой. Сватеныш нашел-таки и нащипал пригоршню чебреца. Кинул в воду.

– Господи! Хоть бы кишочков каких!

– Подхолюга, чего сидишь, тащи хворосту! – закричал Харпега на задремавшего товарища. – Налетят сычи, кипятку не похлебаем.

– Поймал! Братцы, рыба! – С реки бежал радостный Яков, рыбешка ему попалась с половину ладони, да все ведь мясо. Хоть запахом брюхо обманет.

– Еще лови!

– Матюшка Зырян со своими идет.

– Не дадут отвара нахлебаться! – застонал Харпега, черпая берестяным ковшиком желто-зеленую жижу. – Хлебайте, братцы.

Но еще раньше борзых Пашкова подошли другие казаки-бурлаки, глядели на плот, вслух думали, что делать.

– Может, речку подпрудить?

– Для одного плота подпрудишь, а для другого опять запружай?

– Пусть воевода лошадей дает.

– Казаки, хлебово черпай! – торопил Харпега, и не зря.

Зырян, хлопая коротким толстым кнутом о голенище сапога, стоял на каменном лбу.

– Чего сбежались? Работать!

– Иди и поработай! – яростно заорал в ответ Сватеныш. – Нажрал шею, а мы с голоду падаем. Сил нет с места плот стронуть.

Зырян на грубость внимания не обратил.

– А ну-ка, все впрягайся!

Казаки послушно ухватились за лямки, поднатужились, пораскачивались, рванули, и ногами в землю, в землю, и головами к земле. Плот с места не стронулся.

– Погодите! – крикнул Аввакум. – Прежде всякого дела надо Богу помолиться. Господи! Помоги нам, грешным! Господи! Слава Тебе! Господи, помилуй!

Перекрестились, налегли, первый плот поехал-поехал и перешел каменную мель, но привязанный к первому второй плот встал. Казаки снова все попадали без сил, и мало кто из них слышал, какие слова орал, беснуясь, Матюшка Зырян.

– Надо плоты раскатать по бревну, – задыхаясь, выталкивал из себя слова Харпега.

Зырян убрался, жди самого Афанасия Филипповича. Волка. Прибежит, перегрызет глотки одному-другому… Но страха не было. Хлебали ушицу из единой рыбки.

Неистовый Пашков превратил казаков в тягловую скотину, опасаясь прихода богдойских людей. Их много, у них пищали и пушки. Да и тунгусы должны знать место, куда им привозить ясак, соболей и лис. Острог должен казаться им неприступным. Потому Пашков и настегивал казаков, как лошадей, не отпускал на поиски хлеба, на охоту, помирай, но работай. Бояться богдойских людей было отчего. Пегая орда платила дань маньчжурскому князю Шамша-кану, и свои у них были князья: Лавай, Десаул, Исиней… Сначала тунгусские племена не вступали в бой с пришельцами. Оставляли города и уходили, но пришельцам не пустые стены были нужны, им нужны были подданные, они искали местных жителей, находили и облагали ясаком… Началась война. Большой бой пришлось выдержать Хабарову в Аганском городке. Имея двести человек, атаман побил большое войско Исинея. Неприятель оставил убитыми семьсот воинов, две железные пушки, семнадцать пищалей с тройными и четверными стволами. Но то было старое дело. Хабаров воевал на Амуре девять лет тому назад, а вот на даурского воеводу, на Ануфрия Степанова, которого шел сменить Пашков, приходил князь Тогудай с десятью тысячами. Это было ниже Албазина, в Комарском остроге. Три недели сидел в осаде Степанов, Тогудай наскакивал, наскакивал, потерял много людей и убежал в Китай. Про ту победу знали, не знали о беде. Весной, когда снег еще не растаял, в Иргенский острог прибрели полторы сотни казаков – все, что осталось от отряда Степанова. Из своего Комарского острога на двенадцати дощаниках Степанов пустился вниз по Амуру собирать ясак и хлеб. Ниже устья реки Шингала казаков поджидали пятьдесят богдойских кораблей с пушками. Против пяти сотен казаков богдойский князь выставил многие тысячи. Бой шел на воде и на земле. Воевода Ануфрий Степанов был убит, а с ним легло двести семьдесят казаков. Остальные бежали, кто по воде, кто по горам. Албазин занят богдойцами. Было отчего спешить Пашкову острог ставить, у казаков своих не спрашивал, какая смерть милее для них: от богдойской пули, от тунгусской стрелы или от голодной смерти под его воеводским надзором.

Жевать вареную кору – не хлебушком насыщаться. Ешь хлеб и не помнишь, как сладок он, как мягок, как корочка хрустиста и как он пахнет, родной, полем, мельницей, печью, руками жены, дровишками. Кору жевать все равно что лапти лешего, несытно, невкусно, живот полон, да пуст.

– А пойду-ка я к Пашкову! А скажу-ка я Афанасию Филипповичу! – закусил удила Аввакум.

– Утихомирься, протопоп! – схватил его за полу армяка Сватеныш. – Мало тебя воевода мордовал. У жены твоей младенец на руках. Ты уж лучше не попадайся на глаза Пашкову.

– Верно! Верно! – заговорили казаки. – Если Пашков нагрянет, мы тебя, Петрович, заслоним, а ты, Бога ради, не вылазь к нему со своими укорами. Пашков от правды – зверь, а от твоего креста – сатана.

– Давайте плоты развязывать! – сказал Подхолюга. – Застанет нас Пашков сидячими – всех зарежет.

Поднялись, потянулись к реке. Тут и явился снова Матюшка Зырян, но уже не орал, кнутом над головой не вертел. Пригнал лошадей. Воевода повелел вместо шестерых быть в артели по девять человек и в каждую артель дал лошадь.

Ночью Аввакум, доведя плот до Нерчинска, ночевал в семье, в землянке. Настасья Марковна неделю тому назад разрешилась от бремени.

В пустынях ли, в дебрях ли – коли есть муж и жена и любовь есть, дает Господь людям детей. Для дитятка, для родимой кровиночки отец с матерью выбрали бы и год добрый, и час удобный, но Бог человека не спрашивает, когда ему родиться.

У Настасьи Марковны лицо было черно.

– Молока, батька, в грудях ни капли нет! Кровью бы напоила, но и крови не выжмешь.

– Хочет ясти, а не плачет.

– Плакал, сил больше нет. Я его травяным соком пою. Большим и малым одна пища.

– Мы корешочки драли, – сказал прозрачный, как ледышечка, и такой же холодный, умноглазый Корнилка, дитя-странник, как поехал из Москвы в пеленках, так и едет.

– Агриппина! – окликнул Аввакум дочь. – Нагрей воды. Окрестим младенца, покуда жив.

Без мочи повалился на пол. Корнилка приполз и посмотрел тятеньке в лицо:

– Ты не помер?

– Погоди, Корнилка. Дай отдышусь.

Зажмурил глаза, чтоб провалиться в черный сон, но через маету немочи заклокотала в груди жажда правды. Поднялся. Встал на колени.

– Господи! Я – грешен. Меня казни. Пощади младенца! – И крикнул на детей: – На колени! Молитесь! Молись, жена. Господь воду в вино превратил, а нам не до вина, нам молочка бы в соски материнские! – Заплакал, обливаясь слезами. – Господи, криком тебе кричу: обрати воду в молоко!

Настасья Марковна ужаснулась: