Азбука

После войны мы встретились в Англии, затем он навещал нас в Вашингтоне, и эти визиты способствовали его браку с нашей знакомой. В Йоркском доме Свенцицких моя семья нашла пристанище во время нашей долгой разлуки из-за моих визовых проблем.

Хорошо, когда есть такой школьный товарищ. Порядочный, добрый и рассудительный, он, должно быть, был большим приобретением для механической фирмы в Йорке, которая быстро оценила его и для которой он проработал несколько десятков лет, до самой пенсии. Из моего виленского класса сначала в Америке был только он, но потом из Англии к нам перебрался Стась Ковнацкий, и, когда в 1960 году я приехал в Беркли, он жил в полутора часах езды от нас, в Лос-Гатосе. Итак, нас было трое — двое в Калифорнии, третий на противоположном конце континента, но мы постоянно поддерживали наш дружеский союз.

Свяневич, Станислав

Умер в Лондоне в 1997 году в возрасте девяноста семи с половиной лет. Тем самым мы лишились последнего свидетеля катынского преступления.

Свяневич был одним из самых молодых профессоров виленского Университета Стефана Батория. Он преподавал экономику у нас, а также в Институте изучения Восточной Европы — новаторском вузе, который впервые в мире организовал советологические семинары. Особенно интересовался экономикой в тоталитарных странах и немало написал на эту тему — в частности, книги «Ленин как экономист» (1930) и «Экономическая политика гитлеровской Германии» (1938, ее издала «Политика» Ежи Гедройца).

Свяневич принадлежал к поколению, которое участвовало в войне 1920 года, а сразу после этого налаживало в Вильно студенческую жизнь. В мои студенческие годы он приходил на заседания Клуба старых бродяг — истинно виленского дискуссионного клуба, всерьез рассматривавшего Вильно как столицу Великого княжества Литовского и хранившего федералистские идеи молодого Пилсудского. В данном случае трудно говорить о сформировавшейся идеологии, поскольку «старые бродяги» очень отличались друг от друга. Вообще говоря, они были близки к «крайовцам», отражавшим некую преемственность традиции — начиная с Общества шубравцев и масонских лож в начале девятнадцатого века. «Старые бродяги» издавали даже, хоть и не слишком систематично, журнал «Влученга» [419] , уделявший внимание литовским и белорусским вопросам. Свяневич понимал федеративность как независимое существование Литвы, Белоруссии и Украины в союзе с Польшей.

419

Журнал «Влученга» («Wl'oczega») — «Бродяга».

Молодой профессор охотно дискутировал с «жагаристами» и с группой Генрика Дембинского. К нему относились с уважением и симпатией, но порой он выступал и в качестве несколько комичного, карикатурного персонажа в «Шопках академицких» [420] . Ни у кого не было такого русского растягивания слов, как у него. Это звучало забавно даже в Вильно, где подобное произношение было привычным. Просто его детство прошло в России, где он учился еще в царской школе. Случилось так, что ко мне в руки попал экземпляр «Шопки» за 1933 год, и я могу переписать оттуда арию Станислава Свяневича (ее нужно исполнять с соответствующим акцентом):

420

«Шопки академицкие» («Szopki akademickie») — «Студенческие капустники».

САНАЦИЕВИЧ (на мелодию песни «Красный кушак» [421] ) Кому — Карл Маркс, Смит и Прудон, кому — Лассаля глубины, а я как раз до того учён, что справлюсь с любой доктриной. Труд мой станет маяком для многих поколений, я о Ленине пишу — сам почти как Ленин. Мне на третьей стороне баррикад милее: пусть сражаются, я всем ярлыки наклею. Я жду идей — чужие слова не сделают нам погоды. Свои нужней, но летит листва, и Генрик надел погоны. Щиплют курицы орла, возмечтав о славе: я профессором не стал, кафедру возглавив, но зато не получить местечковым магам степеней моих почетных в Осло и Чикаго [422] .

421

«Красный кушак» («Czerwony pas») — широко известная в Польше песня горцев.

422

Перевод Игоря Белова.

«Генрик надел погоны» — это о пошедшем в армию Дембинском.

В 1939 году поручик запаса Свяневич был мобилизован и прошел всю Сентябрьскую кампанию. Когда он попал в советский плен, его привезли в лагерь для военнопленных в Козельске. Однако он не сообщил свои настоящие данные, и долгое время офицеры НКВД не знали о его довоенной научной деятельности, включавшей, в частности, поездки в Германию для сбора материалов к книге об экономике Третьего рейха. Когда им в конце концов удалось установить его личность, они решили, что раскрыли серьезное дело о шпионаже, заслуживающее обстоятельного расследования. Это его спасло. 30 апреля 1940 года поезд, в котором он и его товарищи транспортировались к месту казни, остановился на станции Гнездово. Свяневича, единственного из узников, отделили от остальных и перевезли в смоленскую тюрьму, а затем в Москву, на Лубянку. Он еще успел увидеть, как его товарищей выводят из поезда и сажают в автобус с замазанными известью окнами. Таким образом он стал важнейшим свидетелем, знавшим место и время преступления — что это был апрель 1940 года, то есть советско-германская война еще не началась.

Свяневич рассказывает о своей судьбе в России в фундаментальном труде «В тени Катыни», первое издание которого вышло в свет в 1976 году в парижском «Институте литерацком» Ежи Гедройца. В Польше книга была впервые издана в 1981 году в «Официне либералов» [423] , а затем в 1990 году в «Чительнике».

Долгое следствие на Лубянке и в Бутырке касалось, как пишет сам Свяневич, двух пунктов обвинения: сотрудничества с польской разведкой (речь шла об изучении советской экономики) и экономического шпионажа в Германии — тоже в пользу польской разведки. Подследственный сознавал, что причисление научной работы к категории шпионажа было обычным делом, но боялся, что следователи обнаружат его федералистские высказывания, которые советские власти считали тяжелым преступлением, наказуемым смертью. Однако эти данные как-то ускользнули от внимания инквизиторов. Свяневича приговорили к восьми годам исправительно-трудовых лагерей и отправили на север, в один из лагерей в республике Коми, где он находился с конца августа 1941-го до апреля 1942 года. Можно сомневаться, выжил бы он там, если бы не освобождение по амнистии. Выехав на юг, он добрался до польского посольства в Куйбышеве, а оттуда, после длительного путешествия по Волге, — до Каспийского моря, где наконец сел на пароход, плывший в Иран.

423

«Официна либералов» («Oficyna Liberal'ow») — «Издательство либералов», одно из многочисленных в 1970-х-1980-х гг. польских подпольных издательств.

Поселившись после войны в Англии, Свяневич сумел воссоединиться со своей горячо любимой женой Олимпией, которая сначала вырвалась из Вильно в Варшаву, а затем — из Польши на Запад. В свадебное, как он говорил в шутку, путешествие уже не слишком молодая пара отправилась в Индонезию, куда Свяневича послало ЮНЕСКО. В дальнейшем он преподавал в нескольких университетах (в частности, в канадском Галифаксе), публиковал работы о принудительных трудовых лагерях в Советском Союзе и сотрудничал с парижской «Культурой».

Эти превратности судьбы выпали на долю человека, мало заботившегося о земных благах. Он был известен своими скромными потребностями, преданностью науке и, можно сказать, профессорской рассеянностью, означавшей прежде всего нежелание идти напролом, не стесняясь в средствах. Все, кто знал Свяневича, называли его праведником. Он был ревностным католиком, и по его поведению было видно, что он действительно проникся евангельским учением.

Именно Свяневичу я обязан долгими беседами о нашем Вильно — в перспективе времени. Спустя много лет после того, как нашего университета не стало, мы сидели в Сан-Франциско, глядя на залив, и я впервые узнавал, насколько верен был город моей молодости инспирациям восемнадцатого века — хотя бы ввиду того, что многие профессора принадлежали к масонским ложам, — словно нам по-прежнему сопутствовал дух Яна и Енджея Снядецких [424] . Быть может, набожному католику Свяневичу не следовало хвалить масонов, но он хвалил их, полагая, что эти круги — демократичные и равнодушные к разобщенным национализмам — были лучшим из того, что породил Вильно.

424

Ян (1756–1830) и Енджей (1768–1838) Снядецкие — братья, выдающиеся ученые и мыслители эпохи Просвещения.

Фамилия Свяневич происходит от шотландского Свана, что у нас в Литве вовсе не редкость. Иногда Станислав пользовался формой Сваневич.

Слава

Мечты о славе заслуживали бы жалости и сочувствия как одно из человеческих безумств, если бы можно было смотреть на них свысока, исключая себя из числа простых смертных. Однако никто не свободен от этого недуга, что не мешает нам изумляться. Когда-то можно было выделиться разве что среди соседей по деревне или уезду. Не было газет, радио, телевидения, чтобы разнести весть о чьем-то превосходстве. Хотя временами слава силачей, чудаков или исключительной красоты девушек разносилась за пределы уезда — например, про обжору и оригинала Битовта слышала вся Литва. Немного менее знаменитым был другой шляхтич — Пашкевич, или Пошка, писавший по-литовски стихи и гордившийся дубом Баублисом [425] , который рос в его имении. Зато дуб славен до сих пор — благодаря тому, что его увековечил Мицкевич в «Пане Тадеуше». Песня всегда закрепляла в памяти имена — даже царьков захудалых греческих государств, как в «Илиаде». Обычно это были герои войн, хотя, благодаря Гомеру, мы помним имена Елены или Кассандры.

425

Дуб Баублиса — музей, созданный в 1812 г. писателем Дионизасом Пошкой в стволе тысячелетнего дуба Баублис (после того, как дуб сгорел и его верхняя часть была спилена) до сих пор существует и расположен в деревне Биётай близ Шилале, на западе Литвы.

Все полностью изменилось, с тех пор как отдельный человек стал частью многомиллионной массы себе подобных — анонимных, как и он сам. Он видит в газетах и на экранах телевизоров лица кинозвезд и спортсменов, а его собственная анонимность становится из-за этого еще более мучительной. Желание хоть как-то показать свое отдельное существование делается его истинной страстью и приобретает различные формы. «Это я!» — кричит он малотиражным сборником стихов или пишет роман, который должен принести ему популярность. Можно подозревать, что эксцентричные поступки, включая преступления, часто тоже объясняются желанием обратить на себя внимание.