Бабье гнездо
Шрифт:
– Да, наведывался, – подтвердила Леонтьевна, – правда, уж не так смело. Мялся, мялся, намеками разными давая понять, зачем явился. Ну, я его поняла. Вот что, говорю, дед, в твои-то уж годы только на печи теплиться, а ты жениться. Смотрю, развернулся он, да и засеменил обратно восвояси, тряся своей мотнёй.
Лягу спать порой, а самой не спится, так почему-то обидно сделается, что одна, в горле комок станет, ревом реву. Наревусь, наревусь, и опять жизнь вперед. А ведь подумаешь так иной раз, чему завидую, дура. Муж бы был жив, хозяйством бы по уши обросла, ну и в заточении жила бы, рабой всю жизнь была бы. Нет, зря я завидую замужним бабам. Одна-то – вольная птица, где как переспишь, где всухомятку перебьешься, сама себе хозяйка. Женщина по природе – труженица, а по душе – раб. Ой, бабы мы, бабы – дуры мы, дуры. И как-то не так всё в жизни. Вот, мой брат, хотел свой дар потребить
Брат Леонтьевны почти всем в бабьем гнезде нарисовал ковры, кое-кому и картины. Катерине нарисовал живописный ковёр, где в ночи, на возвышенности, стоит таинственный замок, утопая в буйной зелени. А на переднем плане в покойном задумчивом пруду, уснул уставший седой месяц.
* * *
Сиротливо ходит дед Мякишин по улицам. Ушла от него вторая жена. Сбеленился под старость. Все ему не так, все ему не эдак. Задавил старуху ревностью, ревнует к каждому встречному. Номера стал выкидывать, что не номер, то война. Не снесла жена и оставила его одного: «Воюй сам с собой».
Не может смириться Мякишин с теперешними порядками: «Распустили баб» – ворчит он, – «слово нельзя сказать, ты ей слово, они тебе десять. Не знают они своего места, сбились с толку. Слишком вольничают, не чтят мужей, не сидят дома».
Первая жена, нарожав ему кучу детей, богу душу отдала, оставив его одного нежданно-негаданно, и он теперь, что заноза в глазу у всех.
В молодости Мякишин был загляденье для девок. Вот и избрала одна из богатой семьи. Тесть был не ласков, исподлобья смотрел на зятя: «Нет в нем хозяйской жилки, нечисть голозадая. Антихристы пришли к власти, сатана правит миром, а голытьба, да нехристь ликует». Дочь ругал: «С кем ты свою судьбу связала, горя с ним хлебнешь, намыкаешься с ним, у него в башке ветер гуляет». Не стерпел Мякишин что его в грязь топчут, сгреб беременную жену в охапку да и айда на угольные копи.
Дети полезли, что грибы в дождливую погоду. Жена оказалась обильная на приплод, как переспят в любви, так и понесет она. Не успеет на сносях очухаться, смотришь опять с животом. Мякишин на живот смотрел с болью и беду свою гармошкой глушил, и как он не старался громко играть, а беда все равно с какой-нибудь стороны да выскочит, и повыскакивало ребятни целая армия, а помощников-то нет. Кто в тюрьме, кого в живых уж нет, война проглотила, кто на Севере, кто на Юге, кто на Востоке. И обидно ему. На что потратился? На что жизнь положил? На чужие просторы. Детей распылил по свету, а сам остался ни с чем, лишь с пустыми стенами. Вот только утешение, когда приходит к нему Ванюшка. Они ведут не спешный разговор, чтобы обмануть время в душевной близости как закадычные друзья. Через Ванюшку затеял дед Мякишин подобраться к Катерине. То угостит его лакомкой - морковкой, то лучку нарвёт и велит отнести матери. И как окреп жениховским духом, то пошёл в открытый бой – свататься. Но потерпел поражение, от ворот поворот получил.
– Мам, пускай бы деда Лёша с нами бы жил, а. Ему скучно одному и нам плохо. Вместе будет хорошо. – Упрашивал Ванюшка мать.
– А за чем? С дедом Мякишиным у нас разные дорожки и не получится нам жить вместе. – Не соглашалась мать.
Погас деда Мякишина взгляд, изрезанное морщинами, дублёное ветрами стало лицо. Потерял он ориентир во времени, живет ощупью. Кинется мелкой трусцой и встанет, опершись на батожок. Поозирается вокруг и вновь засеменит. Дойдет до ларька, выпьет винца и начинает каждому встречному изливать свое горе: что детей у него много, а руки некому подать, все разъехались и никому он не нужен. Встречные ему бросают: «Шел бы ты, дед, домой, да не мозолил глаза».
– Не надо мне советов, я просто беседую с вами. Не надо мне от вас ничего. Доберется он до дому, сядет на скамеечку и затянет свою песенку
– Мне постыла жизнь такая,
съела грусть меня, тоска…
скоро ль, скоро ль гробовая
скроет грудь мою доска!
Запрыгает все в глазах от слез, и покатятся они, срываясь с седых щетин, падая на засаленные штаны. Заклокочет у него в горле, опустит он голову на батожок, только плечи вздрагивают от плача. И сидит он так долго, долго перебирая в памяти свой век. И вскрикнет: «Нет, врешь, не возьмешь меня смертушка, не дамся я в твои лапы, не заглядывайся на меня. Пошла прочь. Мы еще побарахтаемся. А то, ишь, брезгуют тут уже мной, к тебе отправляют».
Покручинился дед, покручинился и стал разговаривать не
с людьми, а с собой. Нашёл себе занятие в послушании своего голоса, голоса сердца и ведёт с собой беседу, страшит и утешает себя. «Страшно для человека: – открывает он себе. – Что вроде нащупаешь ты смысл в своей жизни, а сделать уже ни чего не можешь, жизнь на исходе. Как всё не ладно. Вот если бы каждый слушал бы своё сердце, то жизнь была бы другая, и мир был бы иной, и войны не случались бы. Сердце дурного не подскажет».* * *
В одном из жилищ «бабьего гнезда» ютились четыре семьи. Хозяйка была Настасья с двумя детьми. Витька – шахтёр с пожилой матерью. Лена с сыном Генкой по прозвищу, «крещённый». Да Матрёна с сыном инвалидом Васюткой и дочерью Анюткой. Матрёна с детьми были беженцы из восточной Украины. У сына были неразвитые высохшие ноги. Они были атрофированные, не выросшие безжизненно болтающиеся отросточки – косточки, обтянутые сухой кожей. Передвигался он на руках и нижней частью туловища. Васютка редко умывался, и от него несло сладким запахом грязного тела. Чтобы скоротать свою безрадостную жизнь, он созывал ребятню, любил рассказывать придуманные им всякие жуткие истории, как, находясь в доме инвалидов на Украине, они ночами устраивали кошмары и пугали персонал, что будто к ним проникли бандиты. От высказанного он светился глазами. В это время он забывался и чувствовал себя человеком, как все. Васютка дурачился в карты. Набивал руку в дурачка да в Акулину. Мухлевал, ребятня старалась не замечать, пускай торжествует, раз ему от этого легче. Сама Матрёна была грубой и изработанной женщиной, малоразговорчивой. Работала она извозчиком, возила на лошади хлеб. Придя домой, она бросит булки хлеба на стол, и сама валится спать. По хозяйству домовничала дочь, хлопотала за мать. Дочь Матрёны, высокая стройная девица, дикая Анютка, с длинной тугой косой, летом босоногая, управлялась в доме и в огороде. Васютка только холодно следил за ней, и тайно завидовал, её здоровью. Своими немытыми согнутыми костяшками рук раздаривал тумаки пацанам. Обделённый здоровьем, он свою обиду вымещал на мальчишках. Ночью Васютка плакал, укрывшись одеялом с головой. Плакал упрекая судьбу: «Зачем его пустили на свет».
Витька – шахтёр, был добродушный и Ванюшка питал к нему симпатию. Однажды они отправились на шахту и по дороге Витька рассказывал Ванюшке, что в шахте летом прохладно, а зимой тепло, много крыс которые жрут друг друга, колупают уголёк отбойными молотками и выдают вагонетками на гора, что воздух в шахте кислый, пахнет земной утробой, глаза слезит, а чтобы меньше глаза слезил, да нос щекотал, туда накачивают воздух, что там мёртвая тишина и что наш брат шахтер у земли в залоге, на откупе перед богом. Придя на шахту, Витька зашёл в раскомандировку. Ванюшка остался его ждать на шахтном дворе.
На небольшом пригорке, сняв сапоги и расстелив портянки, седел, греясь на солнышке, военнопленный немец. Увидев Ванюшку, он поманил его пальцем к себе. Подошедшего Ванюшку упитанный немец подтянул ближе к себе и стал гладить по голове. Порывшись в карманах серого мундира, он достал алюминиевую пуговицу, на которой орёл горделиво смотрел с раскрытыми крыльями, и отдал Ванюшке.
– Матка е-е? – спросил немец. Ванюшка подтвердил, мотая головой.
– Яйко, млеко нато кушеть!
И он потрогал исхудавшую шею Ванюшки. Подошёл Витька и они пошли с шахтного двора. Немец кричал в след.
– Корошо кушеть, кушеть нато!
– Чё, немчик тебе там дал? Дай гляну.
Ванюшка протянул Витьке подаренную пуговицу.
– О, хэ-хэ-хэ, орёлик, отлетался, подбили тебя голубок. Сидит портянки сушит, а мой батя где-то косточки сушит. Раскудахтался петушок.
– Да этот дяденька, наверно не летал. – Ванюшка забрал пуговицу у Витьки.
Пуговица для Ванюшки была не безделушка, а посланница другой страны. Страны не фашистского марша, а просто людей.
Как-то отмечали Витькин день рождения. Пировали всем жилищем, попели песни, поплясали. Потом пьяные, Витька с Настасьей улеглись в постель и укрывшись одеялом с головой, стали делать третьего ребёнка. Делали это так, что только скрип кровати стоял. Генка на скрип вертел головой, но мать, его голову отворачивала. Но Генка всячески ухитрялся смотреть на тайное для него зрелище. Все жильцы, разошлись по своим углам, погасив свет. И с тех пор стали ожидать появления нового жильца. А он не заставил себя долго ждать и через девять месяцев заявил о себе. А Витька, как отец – не получился, не готов он был к такому делу, и Настасья к нему охладела. Такой поворот событий Витька воспринял по-своему. Он расценил, что его использовали. Потолкавшись, некоторое время, Витька оставил пустой угол, и вместе с матерью исчез.