Бабье лето

Помимо встреч в присутствии наших родителей я и сам навещал кое-кого из этих молодых людей, и речь тогда тоже часто заходила о девушках. Мои знакомые рассказывали, как они любят ту или другую, как страдают из-за нее или какие знаки благосклонности от нее получили. Я думал, что им не следовало бы этого говорить. А когда они отпускали вольное замечание о внешности или поведении какой-либо девушки, я краснел, и мне казалось, что обидели мою сестру.

Я чаще ходил теперь в город и внимательно рассматривал старинную архитектуру нашего главного собора. С тех пор как я так подробно просмотрел в доме роз столько зарисовок произведений архитектуры, эти произведения не были мне так чужды, как раньше. Я старался найти в них какое-то сходство с предметами, которые я видел на этих рисунках. Во время моего путешествия из дома роз в ту горную долину, где я потом задержался, и от этой долины до судна, доставившего меня домой, мне ничего особенно достопримечательного не встретилось. Только некоторые путевые столбы очень старинного вида напомнили мне те чистые и непритязательные формы, какие я видел у мастера чистыми линиями на чистой бумаге. Но в нише одного такого столба вместо статуи, которая некогда здесь стояла и на которую еще указывал пьедестал, красовалась новая, написанная пестрыми красками картина, а в другой нише не было вообще ничего. По реке я, правда, проплывал мимо церквей и крепостей, которые, вероятно, заслуживали внимания, но моя цель влекла меня вместе с судном дальше.

В главном соборе я увидел почти все виды украшений цоколей, арок, колонн и деталей, какие видел на бумаге в доме роз. Мне доставляло удовольствие сравнивать по памяти эти формы с виденными ранее и оценивать их путем такого сопоставления.

В связи с драгоценными камнями мне вспомнилось и то, что сказал об их оправах старик в доме роз. Видеть оправленные камни мне случалось достаточно часто. В бесчисленных витринах города украшения выставлены напоказ, чтобы приманить покупателей. Разглядывая их повсюду, где они попадались мне на глаза, я думал, что старик прав. Когда я представлял себе рисунки крестов, роз, ниш и тому подобных вещей, виденные в доме роз, они оказывались гораздо легче, нежнее, и, я выразился бы, проникновеннее, чем эти же фигуры здесь, хотя там они были лишь архитектурными деталями, а здесь — украшениями как таковыми. Мне и в самом деле казалось, что, когда они сделаны из золота или драгоценных камней, они неуклюжи. Исключение в этом товаре составляли лишь некоторые предметы, считавшиеся самыми предпочтительными. Я увидел, что оправы у них очень просты, а камни побольше и подороже оставлены вообще без оправ и к ним прибавлено лишь столько золота или маленьких бриллиантов, сколько просто необходимо для того, чтобы взять эту вещь в руку и прикрепить к человеческому телу. Мне это понравилось больше, потому что тут благородные камни служили воплощением только высокой стоимости и красоты. Но про себя я подумал, что, как бы ни были красивы драгоценные камни, это всего лишь материя, и куда как лучше было бы без ущерба для их красоты придавать им такой облик, чтобы видна была душа человека, которая здесь потрудилась и которой можно порадоваться. Я решил, что, когда снова приду к своему старому гостеприимцу, непременно поговорю с ним об этом. Я понял, что приобрел в доме роз некое очень полезное знание.

При этих обстоятельствах я случайно познакомился с сыном одного торговца украшениями, считавшегося первым в городе. Новый знакомец часто показывал мне драгоценности, имевшиеся в их лавке, но никогда не попадавшие на витрины, он давал мне по их поводу объяснения и указывал мне признаки, по которым определяется красота благородных камней. Я не решался излагать свои взгляды на их оправу. Он обещал мне познакомить меня с драгоценными камнями поближе, и я охотно принял его предложение.

Привыкши благодаря моим странствиям по горам много двигаться, я каждый день либо ходил по городу, либо совершал прогулки по его окрестностям. Благотворность крепкого горного воздуха заменял мне здесь становившийся все резче воздух осени, и я очень любил идти навстречу ему, когда он был напоен туманом или дул с гор, окаймлявших наш город с запада.

В ту же пору я начал ходить в театр. Пока мы были детьми, отец не разрешал нам смотреть спектакли. Он говорил, что от этого у детей непосильно возбуждается воображение, они приписывают себе всякие произвольные чувства и становятся потом жертвами желаний или даже страстей. Когда мы подросли, что со мной произошло уже давно, а с сестрой не больше года назад, нам разрешили изредка посещать Придворный театр. Для таких посещений отец выбирал пьесы, которые, по его мнению, для нас подходили и способствовали нашему развитию. На оперы и уж подавно на балеты ходить нам не дозволялось, под запретом были и театры в предместье. Да и спектакли мы смотрели не иначе как в обществе родителей. Получив самостоятельность, я приобрел и свободу ходить в театр по собственному выбору. Но, будучи занят научными трудами, я не испытывал особого к тому устремления. По привычке я иногда ходил на те же самые пьесы, что уже видел с родителями. Этой осенью все пошло иначе. Порой я сам выбирал пьесу, постановку которой хотел увидеть в Придворном театре.

Тогда на придворной сцене подвизался один артист, славившийся тем, что в роли Шекспирова короля Лира он будто бы достигал предела человеческих возможностей в актерском искусстве. Придворная сцена пользовалась к тому же и славой образцового для всей Германии театра. Утверждали поэтому, что на немецком языке ни на одной немецкой сцене нет ничего, что могло бы сравниться с его игрой, а один знаток театральных постановок в своей книге об этом предмете сказал насчет исполнения роли короля Лира на нашей придворной сцене, что тот не смог бы играть так, как он играет, если бы в нем не горел луч того дивного света, который создал и наполнил непревзойденной мудростью этот шедевр.

Узнав о таких обстоятельствах, я решил сходить на ближайшее представление «Короля Лира» на нашей придворной сцене.

И вот однажды в газетах, ежедневно приходивших к отцовскому завтраку, был объявлен «Король Лир» на придворной сцене, а исполнителем главной роли был назван актер, о котором я говорил и который находился уже в преклонном возрасте. Дело было зимой. Я устроил свои дела так, чтобы отправиться вечером в Придворный театр. Любя наблюдать городскую жизнь так же, как во время своих походов жизнь гор, я вышел пораньше, чтобы медленно пройти путь из предместья в город. На мне был простой костюм, в котором я обычно выхожу на прогулки, и дорожная шапочка. Накрапывал дождик, хотя нижний слой воздуха был довольно холодный. Дождь не был мне неприятен, скорее он радовал меня, хотя и мочил мой костюм, испортить который так уж сильно нельзя было. Я шагал навстречу дождю не спеша. Дорога между деревьями на открытом пространстве перед городом была покрыта льдом, как стеклом, и люди, шедшие передо мною и рядом, часто оступались на скользких местах. Я привык к неудобным дорогам и шел по катку без затруднения. Ветки деревьев блестели рядом с горящими фонарями, вообще же надвигалась ночь, и все кругом, и стены города скрывала темень. Когда я сошел с пешеходной дороги на проезжую часть улицы, мимо меня с грохотом проносились экипажи. Лошади растаптывали, а колеса разрезали наледь. Большинство колясок, хотя и не все, ехали в театр. Мне было прямо-таки странно, что они, как и я сам, устремлялись в этот неприветливый вечер куда-то, где будет разыграна какая-то выдуманная история. Так я подошел к освещенному навесу, где останавливались экипажи, повернул к входу, купил билет, сунул свою шапочку в карман пальто, сдал его в гардероб и вошел в светлый нижний этаж зрительного зала.

У отца я перенял привычку никогда не смотреть театральное представление сверху или с большого расстояния, потому что исполнителей надобно видеть в обычном их положении, а не глядеть на верхушки их голов или плеч, и потому еще, что надобно наблюдать за их мимикой и жестикуляцией. Остановившись поэтому примерно в конце первой трети рядов, я стал ждать, когда наполнится зал и звонок объявит начало спектакля.

Как обычные места, так и ложи очень быстро заполнились нарядными, как то полагалось, людьми, и, привлеченная, вероятно, славой этой пьесы и этого спектакля, толпа валила сюда сегодня куда более густая и пестрая, чем то видно было с первого взгляда. Мужчины, стоявшие рядом со мной, это отметили, и действительно, в толпе мелькали люди, пришедшие, по всей видимости, из самых отдаленных предместий. Когда наконец зал набился битком, большинство стало с любопытством глядеть на занавес. У меня не было тогда, да и теперь нет привычки рассматривать в переполненных помещениях толпу, одежды, наряды, огни, лица и все прочее. Поэтому я спокойно сидел, пока не заиграла и не умолкла музыка, не поднялся занавес и не началась пьеса.

Вышел король, он был, как он впоследствии говорил о себе, король с головы до пят. Но он был и опрометчивым, достойным жалости глупцом. Регана, Гонерилья и Корделия говорили так, как они, по их нраву, и должны были говорить, граф Кентский тоже говорил так, как только и мог. Король тоже принимал эти речи так, как то соответствовало его горячему, легкомысленному и все же симпатичному нраву. Он изгнал простодушную Корделию, не сумевшую украсить свой ответ и вызвавшую у него тем больший гнев, что прежде она была его любимицей, и отдал свое царство двум другим дочерям, Регане и Гонерилье, которые на вопрос, кто больше всех любит его, ответили чрезмерно льстивыми речами, тем самым уже показав, если бы у него был рассудок, всю неискренность своей любви и вызвав у благородной Корделии такое отвращение, что на вопрос, как она любит отца, та отвечала скупее, чем то, может быть, сделала бы в другое время, когда ее сердце открылось бы по своей воле. Кента, попытавшегося защитить Корделию, он, рассвирепев на него, тоже изгнал, и при таком пылком и ребяческом нраве короля ничего хорошего ждать уже не приходилось.

Я этой пьесы не знал и был захвачен ходом событий.

Первый месяц король со своими ста рыцарями живет у первой дочери, чтобы на следующий гостить у другой, и так далее поочередно, как было условлено. Последствия этого худого порядка сказались и на стране. В высоком роду Глостеров внебрачный сын восстает против отца и правомочного брата и творит бесчинства, поскольку и в королевском доме творятся бесчинства и безобразия. При дворе дочери и присоединенном к нему втором дворе короля с его рыцарями возникают разногласия и распри, и ответы дочери на действия короля очень понятны, но и жутковаты. Разрывает сердце простодушная, почти глупая уверенность, с какой король покидает нагрубившую ему в ответ на его действия дочь, чтобы перебраться к другой, более кроткой, которая, однако, прогоняет его еще грубее. На его слугу надевают колодки, его самого не принимают, потому что не приготовились, потому что ждут другую сестру, которую следует принять, королю же советуют вернуться к покинутой дочери и подчиниться ее распоряжениям. Прежде король слепо уповал на дочерей. Он был опрометчив в суждении о Корделии, легкомыслен при раздаче чинов. Теперь приходят раскаяние, стыд, ярость и бешенство. Он не хочет возвращаться к дочери, предпочитая выйти в степь в ненастье и бурю: пусть они неистовствуют, им-то он ничего не дарил. Он выходит в пустыню ночью, в непогоду, в грозу, подставляя седины ветру, он шагает по степи в сопровождении одного лишь шута, он швыряет свой плащ и, исчерпав запас слов, твердит только: «Лир! Лир! Лир!», но в одном этом слове заключены вся его предшествующая история и все его теперешние чувства. Затем он бросается шуту на грудь и в страхе кричит: «Шут, шут! Я схожу с ума, я не хочу сойти с ума, только не это!» Последние три слова он произнес мягче, как бы просяще, и у меня по щекам потекли слезы, я забыл о людях вокруг меня, мне казалось, что действие происходит сию минуту. Я встал и не отрывал глаз от сцены. Теперь король и в самом деле сходит с ума, в дни, последовавшие за той ненастной ночью, он венчает себя цветами, гуляет по холмам и полям и правит суд в обществе нищих. Тем временем его дочь Корделия уже уведомлена, что Регана и Гонерилья обижают отца. Она явилась с войском, чтобы его спасти. Его нашли в поле, и теперь он лежит в палатке Корделии и спит. За последнее время он очень осунулся, на наших глазах он становится все старше, даже как бы все меньше. Он долго спал, врач считает, что помешательство вызвано было лишь непомерной остротой чувств и что длительный покой и освежающий сон приведут его ум в порядок. Наконец король пробуждается, смотрит на стоящую рядом с ним женщину, не решается признать в ней Корделию и, не полагаясь на свой рассудок, смущенно говорит, что считает эту незнакомую женщину своей дочерью. После того как его мягко убеждают в верности его предположения, он без слов скатывается с кровати и на коленях, сложив руки, просит собственное дитя простить его. Мое сердце в этот миг просто разрывалось, я с трудом превозмогал боль. Ничего подобного я не ожидал, спектакля не было и в помине, передо мной была самая действительная действительность. Счастливая развязка, которую вводили в постановки этой пьесы в то время, чтобы смягчить ужасные чувства, вызываемые данной историей, не произвела на меня никакого впечатления, сердце говорило мне, что это невозможно, и я просто не соображал, что происходит передо мной и вокруг меня. Немного оправившись, я робко огляделся, словно чтобы посмотреть, наблюдали ли за мною. Я увидел, что все лица обращены к сцене и, взволнованные, как бы прикованы к месту действия. Только в ложе партера, очень близко от меня, сидела девушка, не замечавшая представления, она была бледна, как мел, и ее родственники хлопотали вокруг нее. Она показалась мне необыкновенно красивой. Лицо ее было залито слезами, и я не мог оторвать от нее взгляда. Поскольку сопровождавшие обступили ее, словно закрывая от любопытных, я почувствовал свою оплошность и отвел глаза.

Между тем спектакль кончился, и вокруг меня возникла суета, которая всегда связана с уходом из театра. Я извлек носовой платок, вытер лоб и глаза и направился к выходу. Я зашел в гардеробную, взял и надел пальто. Когда я вышел в передний зал, там толпился народ и, поскольку выходов было много, людская масса колыхалась туда-сюда. Я влился в большой поток, медленно вытекавший из главного выхода. Вдруг мне показалось, что перед моими направленными на выход глазами, совсем близко, появилось что-то, требующее внимания. Я перевел взгляд, и действительно передо мною, совсем близко, оказались большие, прекрасные глаза и лицо девушки из ложи партера. Я пристально посмотрел на нее, и мне почудилось, будто она приветливо на меня посмотрела и мило мне улыбнулась. Потом я видел ее только сзади и заметил, что она была закутана в черный шелковый плащ. Наконец я вышел через главный выход. Вынув из кармана пальто свою шапочку, я надел ее и еще немного постоял, глядя вслед отъезжающим экипажам, красные фонарики которых прорезали тусклую тьму. Дождь лил гораздо сильнее, чем когда я шел сюда. Я направился домой. Удалившись от едущих экипажей, выбравшись из потока людей, я свернул на пустынную дорогу, которая шла между рядами деревьев к предместью. Шагая мимо темноватых фонарей, я вышел к улицам предместья, прошел их и наконец оказался в доме родителей.

Время близилось к полуночи. Мать, всегда озабоченная в подобных обстоятельствах здоровьем близких, была еще одета и ждала меня в столовой. Сказав мне об этом, отпершая дверь служанка направила меня туда. У матери был готов для меня ужин, и она хотела, чтоб я съел его. Но я сказал, что слишком еще занят спектаклем и есть не могу. Она встревожилась и заговорила о лекарстве. Я ответил, что вполне здоров и ничего, кроме отдыха, мне не нужно.

— Что ж, коль тебе нужен отдых, то и отдыхай, — сказала она, — не буду тебя принуждать, я желала тебе добра.