Бамбино

Время уже ушло, и торопиться было некуда. Уле задумался: «Но не все же «плато» стало запретной зоной. Может быть, можно пробраться к фиорду с юга, а оттуда уже по берегу добраться до мыса?»

Без очков идти было трудно, и Уле несколько раз сильно ушибся. Минут через тридцать он остановился, поднялся наверх и осторожно огляделся. Нет, ничего не получалось. И здесь стоял патруль в незнакомой темно-серой форме. Видимо, они заняли весь берег.

Уле вдруг почувствовал себя так, будто его обокрали, отняли у него самую дорогую, самую нужную вещь, безжалостно и спокойно лишили его — норвежца, сына моряка, потомка викинга — моря, его родного фиорда.

Уле повернул к дому. Нужно было обо всем этом посоветоваться с Ютте Лавестадом. Ютте молчалив. Но он многое знает. И если уж выдавит из себя два-три слова, так это так и есть.

Весь вечер Уле сидел у камина в большом отцовском кресле и сосредоточенно глядел на пляшущие языки пламени, а после ужина рано ушел спать.

Наутро он побежал к Ютте Лавестаду. Ютте сидел около окна и читал газету. Он взглянул на взволнованного Уле и молча кивнул ему головой. Уле вошел в комнату и, торопясь, начал рассказывать о случившемся.

Ютте сосредоточенно слушал. Потом коротко сказал:

— База.

— Что? — не понял Уле.

— Военная база НАТО, — повторил Ютте. — Не суйся — оторвут голову. Ах! Ах! Дожили… — добавил он и развел руками в стороны.

Уле еще никогда не слыхал, чтобы Ютте говорил так много. Да и сам Ютте, видимо, не ожидал от себя такой прыти.

— Скажи, Ютте: а их нельзя прогнать?

— Это трудно. Для этого нужно всколыхнуть людей, и не только наших.

Он нахмурился и снова углубился в газету. Уле понял, что разговор окончен.

Дома он снарядился так, будто снова шел провожать «Христианию». Надел через плечо бинокль, тщательно протер запасные очки и положил в каждый из карманов брюк по бутерброду.

Теперь он шел наверх не торопясь, внимательно осматриваясь по сторонам. Его окликали: «Как дела, Цыпленок?» Уле крутил головой на тонкой шее: «Плохо. Там строят базу. Они захватили «плато». Чтобы их прогнать, нужно подняться всем». Люди ему не отвечали. И Уле не обижался на них. Ну что они могут: пожилая фру Енсен, неторопливый, равнодушный, как казалось, ко всему, кроме своих игрушек, герр Ульсен, и даже Ютте — очень осторожный человек.

Когда Уле почти достиг «плато», он прилег на землю и на четвереньках, прячась за камнями и деревьями, проделал остаток пути. Он осторожно приподнял голову. Сержант стоял на прежнем месте, но сегодня здесь уже кое-что изменилось. Появилось много машин. Они подвозили со стороны города большие бетонные плиты, разборные домики. Несколько рабочих в комбинезонах и желтых каскетках, налегая всем телом на отбойные молотки, врубались в каменистую породу. Уле видел, как эти чужие люди из чужой страны шаг за шагом отнимали у него фиорд, ради каких-то своих страшных целей, которые не имели ничего общего с жизнью их маленького селения, с его собственной жизнью.

Уле смотрел во все глаза, как они хозяйничали на берегу фиорда, поплевывали на землю, громко смеялись и жевали свою резинку. И чем больше эти люди гадили его землю, тем пристальнее всматривался в них Уле потемневшими от гнева и обиды глазами.

Вечером свободные от дежурства американские солдаты один за другим тянулись в местный кабачок. Они садились на длинные скамейки, протянутые вдоль стен возле большого широкого стола, и требовали виски. Когда они шли по селению, Уле встречал их на улице и гримасничал, скороговоркой, быстро кланяясь, говорил: «Здрасте, здрасте, здрасте!» Сначала те ничего не понимали, но потом сержант смекнул: ведь он насмехается над ними. «Ах ты, паршивец!» — крикнул он и попытался достать Уле камнем. Но не тут-то было. Уле увернулся и снова осклабился: «Здрасте!» С тех пор он преследовал американцев этим возгласом повсюду, где встречал их, и те, завидя его, уже поеживались, а сержант начал грозить кулаком. Жители посмеивались: «Ну и молодец Цыпленок».

А фру Енсен, вообще любящая точные определения, сказала: «Уле объявил американцам «холодную войну». Это было недалеко от истины.

Через неделю «Христиания» возвращается в родную гавань. Будь что будет, но он должен обязательно встретить ее. Пусть люди из селения увидят, что он умеет не только дразниться и паясничать, но и кое-что еще. И пусть знают, что не перевелись еще настоящие норвежцы. Как жаль, что у него так мало сил и он так мал ростом и худ, а то плохо пришлось бы сержанту и его друзьям. Но чего нет, того нет. Нужно что-то придумывать.

Каждый день Уле аккуратно приходил на свой наблюдательный пункт. Он уже знал время, когда сменяется караул базы, знал, кто из часовых внимателен и исправно несет свою службу, а кто — нет. «Христиания» пройдет здесь около пяти часов вечера, значит, работы будут уже закончены, а рабочие уедут в город. На строительной площадке останется один караул. Если часовой зазевается, то можно будет проскочить мимо него, а потом под прикрытием строительных материалов пробраться к фиорду.

Особенно Уле надеялся на сержанта. Обычно он сначала деловито прохаживался на своем участке, а потом, оглянувшись несколько раз по сторонам и убедившись, что ничто не угрожает покою базы, надолго скрывался в стоящий поодаль дощатый домик караула. Оттуда сержант выходил минут через тридцать — сорок уже навеселе, он мурлыкал себе под нос песенку, слегка посвистывал, а потом опять скрывался в домике. Вот один из таких моментов и собирался использовать Уле, чтобы встретить корабль. По его расчетам, дежурство сержанта как раз приходилось на вторую половину дня в день прихода «Христиании».

Ровно в четыре часа Уле уже был на месте. Он пришел налегке, отказавшись на сей раз от бутербродов, которые могли помешать ему во время бега. Он видел, как сменился караул и как сержант Сноу зашагал по площадке взад и вперед. Минут через двадцать сержант огляделся, подозрительно повел глазами по кустарнику, скользнув, как показалось Уле, взглядом по его лицу, а затем быстро направился в сторону домика. Вот он зашел внутрь и закрыл за собой дверь. Уле глотнул воздух и, почувствовав вдруг какой-то жуткий восторг, бросился стремглав в сторону фиорда, выкидывая далеко вперед острые худые колени и по привычке придерживая на бегу очки. Он пробежал около четверти мили, мимо сложенных штабелями бетонных столбов, огромных каменных плит, мимо установленных в разных местах стройки подъемных кранов. Море открылось ему внезапно — беспредельное, суровое и прекрасное. Сегодня оно было почти черным. И на его черном фоне вдалеке четко выписывался белый корпус корабля. «Христиания» полным ходом шла к мысу Фрам. Уле замахал руками и наддал скорости. И в этот момент за его спиной раздались выстрелы. Один, второй, третий. Он оглянулся. От домика прямо к нему бежал сержант, стреляя в воздух, а за ним еще двое караульных. Уле молниеносно соображал: если догонят, изобьют, а главное, скинут обратно, не дав встретить корабль. Но и это не главное. Все опять пойдет по-старому, и он вынужден будет снова прятаться по кустам, как звереныш, посматривая со стороны на этих развязных пришельцев, а люди из селения будут все так же покачивать головами, одобряя его в душе и побаиваясь высказать вслух свои мысли.

— Стой! Назад, мерзавец! — орал сержант, беспрестанно нажимая на гашетку пистолета. И тот рассыпался гулким сухим треском по всем окрестностям.

«Сам мерзавец, — подумал Уле, — пьяная скотина». Он бросился в сторону ближайшего подъемного крана, схватился руками за первую ступеньку узкой металлической лестницы и начал карабкаться вверх. Плохо тренированное тело и вялые мускулы не слушались его. Он несколько раз оступался, скользил, но снова находил точку опоры. Когда сержант подбежал к крану, Уле был уже высоко. Он миновал будку оператора и взбирался дальше в сторону стрелы. Один раз он глянул вниз: сержант метался вокруг подножия крана, сквернословя, но, видимо, не решался лезть вверх, двое других караульных пытались попасть в Уле камнями, но они так же, как и Сноу, видимо, выпили изрядное количество виски, и камни летели куда угодно, но только не в цель.

— Мы тебя подстрелим, щенок! — крикнул Сноу и стал целиться в Уле. Тот в это время уселся на перекладину в основании стрелы, вцепился одной рукой в боковую балку, а другой вытащил белый платок. Треснул выстрел, и пуля звякнула рядом, ударившись с силой о железо. Уле не думал о том, что сержант действительно может убить его, и все-таки ему было страшно. Снова треснул выстрел, и снова пуля ударила недалеко в железную балку. «Христиания» разворачивалась прямо напротив мыса. Никогда еще Уле не видел корабль так хорошо. Он взмахнул платком и тотчас увидел, как в ответ ему на борту судна мелькнула белая точка. Отец! Уле забыл о сержанте, о том, что сам он находится в добрых двадцати метрах над землей. Он махал и махал платком, приветствуя проходивший корабль.