Бархатные тени

Она воздела руки над головой, затем уронила их. Мгновенно настала тишина. Барабанный бой, колокольчики, дребезжание, пение стихли. Тишина была такой, что я слышала, как трещат фитили факелов.

– Ты придешь! – Она уже не вопила. – По воле Эзили Кур-Нуар – ты придешь. Именем Лоа, чья сила во мне – она хочет тебя…

Раскачиваясь, она приближалась ко мне. У меня был единственный, почти безнадежный шанс. Нож в ее руке был наготове, его безжалостное лезвие отражало огонь факелов.

Викторина снова запела, хотя на сей раз другие к ней не присоединились. Молчали и барабан, и колокольчики и тыква. Я все еще не понимала, почему они силой не принудят меня покориться их воле. Похоже, они должны были дождаться, чтобы я взошла на алтарь своими ногами. А я твердо решила, что они этого не дождутся.

Я слегка раскачала браслет-кистень… если бы она только подошла поближе… Нужно было следить за каждым ее движением. В этот момент я не сознавала ничего, кроме того, что из глаз этой женщины смотрит на меня зло, столь же древнее, как сам Люцифер, павший с небес. Шаг… другой… Взметнулся нож. Собиралась ли она рассечь мою плоть так же, как мое платье, я так и не узнала. Я взмахнула браслетом. Обруч ударил ее под локоть. Она закричала и отшатнулась. И тогда я увидела… нет, я до сих пор не уверена…

Возможно, крепления, державшие паука, ослабли. Это единственное разумное объяснение. Я никогда не позволю себе поверить, что…

Омерзительная черная тварь вцепилась в белую плоть Викторины. Она снова издала отвратительный вопль, бросила нож и попыталась другой рукой сбить паука. Затем она побежала к алтарю, на бегу все еще пытаясь оторвать насекомое. Я с трудом могла поверить – оно вгрызалось в ее тело! Карга тоже завизжала и схватила нож. Она повернулась ко мне, пуская слюну, глаза ее закатились так, что видны были одни белки. Сейчас, казалось мне, у нее достанет сил добраться до меня и убить.

Она до меня так и не добралась. Раздался выстрел, и старуха рухнула на пол. Из темного конца зала выбежали люди. У меня закружилась голова, и я съехала по столбу на пол.

Я увидела Викторину. Черное пятно исчезло с ее руки. Она повалилась на Д'Лиса, который слабо шевелился. Вместе они отползли на другую сторону стола и скатились за него. И это было предпоследнее из того, что я помню.

Последним были обхватившие меня руки, что-то мягкое, обернувшееся вокруг моего тела. Меня уносили, кто-то снова и снова повторял мое имя…

Глава восемнадцатая.

Я открыла глаза при слабом свете ночника. Разве я болела? Трудно было вспомнить. Ужасные сны… Викторина… кошмары, которая способна породить только болезнь…

Кто-то склонился надо мной. Усилием воли я отождествила имя и лицо.

– Фентон?

– Мисс Тамарис… вы узнали меня! – Голос ее звучал так, будто она плакала.

– Я была… больна? «Это не воспоминания, а всего лишь лихорадочный бред», – молилась я.

– Вы спали около двух дней. Вам было плохо, и никто не знает, чем вас травили…

Я приподнялась на подушках.

– Значит, эти сны… это было на самом деле! – Что-то во мне сломалось, и я заплакала, как никогда не плакала раньше, даже когда узнала о смерти отца.

– Мисс, о-о, мисс Тамарис, успокойтесь. Все уже хорошо, вас спасли… – Фентон села на край постели, взяла меня за руки, убаюкивая, как младенца. – Типун мне на язык, нельзя было говорить вам и заставлять вспоминать. Все хорошо, вы уже спасены.

В ответ я крепко сжала ее руки, цепляясь за них, как за якорь, и пробормотала:

– Слезы не помогают…

Однако я продолжала беззвучно плакать. Потом я впала в какое-то тупое оцепенение. Фентон принесла мне чашку бульона, затем булочки с маслом и медом, горячего молока. Я снова уснула, без сновидений.

Когда я пробудилась во второй раз, комнату освещало солнце. И я узнала номер отеля, покинутый мной. Когда? Казалось, миновали недели с тех пор, как я ночевала в этой постели, и все мои воспоминания были до странности отчужденными, словно принадлежали другому человеку.

Я села, и в тот же миг в комнату вошла Фентон. Увидев меня, она отложила свежее белье, которое принесла, и подошла ко мне.

– Мисс Тамарис… как вы?

– Хочу есть…

Ее простодушное лицо озарилось улыбкой.

– Дайте мне только пару минут.

Она выскочила, затем вернулась с тазом теплой воды, душистым мылом и полотенцами, и принялась меня мыть, словно мне было пять лет, а не в пять раз больше. Когда она коснулась моей щеки, я вздрогнула.

– Ох, этот синяк. Я постараюсь не делать вам больно… Снова укол памяти. Этим ударом Бесси оборвала мой призыв о помощи.

– Принеси мне зеркало.

– Но, мисс, он быстро сойдет и…

– Пожалуйста, Фентон. Дай мне посмотреть. Надув губы, она принесла ручное зеркальце. Несмотря на боль, я оказалась слабо подготовлена к тому, что увидела. Вся кожа от подбородка до лба являла собой сплошной разноцветный синяк. Я выглядела отвратительно, и поэтому быстро выронила зеркало.

– Придется носить вуаль, – я выдавила смешок, потрясенная более, чем хотела показать.

Но отражение словно отбросило меня из «сейчас и здесь» в недавнее прошлое. Безобразие, невольной участницей которого я была, оставило на мне свою печать, и я не могла убежать от воспоминаний.

Я воздержалась от вопросов, напротив, улеглась обратно на подушки, а когда Фентон ушла, вновь вызвала из памяти эти мрачные картины. Я спаслась… иначе я не была бы здесь. Но от чего я спаслась? Всего лишь от смерти.

Я не спаслась от унижения души и тела. Чувство замаранности осталось со мной, Я уже не та Тамарис Пенфолд, которой была всегда.

И Ален… что случилось с Аленом? Об этом я больше всего хотела спросить Фентон, но боялась ее ответа. Однако, следовало смотреть правде в лицо, какова бы та не была. Поэтому, когда Фентон вернулась с подносом, я собрала остатки мужества.

Я проголодалась, и меня манило то, что она предлагала. Из-за голода я сперва не обратила внимания на небольшую чашу на краю подноса. Затем она приковала к себе мой взгляд. Она была так невелика, что вполне могла бы уместиться у меня в горсти. Белая, с рельефным рисунком цветущих веток. Я видела такие прежде – сокровища знатных домов за полмира отсюда.

– Нефрит «баранье сало»… – пробормотала я. Это чудо искусства было творением какого-то китайского художника. Теперь в чаше стояли белые фиалки, их зеленые листья составляли лучшую раму для этой хрупкой красоты. Слезы выступили у меня на глазах, к горлу подкатили рыдания.