Бажоный

— Василек? Так как же ты туды попал? — остановился Ефремыч.

— Провалился я…

— А, провалился? Сейчас я тебе вожжу брошу.

Ефремыч отстегнул от лошади вожжи, и один конец их с металлическим замком опустил в яму, не подходя близко.

Ухватившись за него, Василек уже хотел крикнуть, чтобы дедко тащил его, но, взглянув в зеленые глаза Пети, увидел в них укор.

— Ладно, Петенька, пусть тебя Ефремыч первым вытащит, а потом уж и меня. Нечего тебе тут голодному оставаться, — потрепал он козла по шее и защелкнул замок вожжи на ошейнике.

— Тяни, дедко!

Егор Ефремович потянул. Но когда вместо разговаривавшего с ним мальчонки из могилы показался с рогами, бородой и горящими глазами козел, отпустил вожжу со словами: «Нечистая сила! Нечистая сила!» — и, добежав до лошади, давай стегать ее ременкой, чтоб поскорее убраться с опасного места.

Приехав в деревню, старик обежал по домам. И еще долго не мог успокоиться и рассказывал всем и каждому, что с ним приключилось. Нашлись смельчаки, которые с собаками и палками пошли выгонять нечистого из могилы. Сколько смеху-то было потом над Егором Ефремовичем!

Напоминание об этом случае было ему не слишком приятно. И когда Василек повторил свой вопрос, он неохотно объяснил:

— Пьян я тогда был, вот и померещилось, — и поспешил перевести разговор на другое:

— Слышь-ка, олени рогами стучат…

Василек выглянул из чума. Возле самого входа крутились огромные, мохнатые собаки с высунутыми языками. А от ворот слышались мерный стук рогов и щелканье копыт оленей.

Вскоре появились и пастухи.

— У нас гости?..

Узнав, кто к ним пришел, особой радости не выразили.

— Мы ждали, что кого-нибудь постарше пошлют. Собирались домой съездить, семьи навестить, в бане помыться. А тут…

Поужинав, пастухи несколько смягчились.

— Заряжай, Вашка, патроны, — распорядился Яшка, рыжий, обросший щетиной крепыш. — Завтра пойдем олешков пашти.

Он сильно шепелявил, и вместо «с» у него получалось «ш».

Сразу после ужина пастухи легли спать на разостланные на полу мягкие постели. Печку жарко растопили и договорились — кто проснется, тот и подбрасывает дрова снова.

Ночью проснулись все от сотрясения чума. Олени били по нему рогами и копытами. Шатались шесты, трещали натянутые на шесты шкуры. Один из пастухов, подтянув ружье, вставил в патронник холостые патроны и дважды выстрелил в отверстие верхней части чума, куда сходятся шесты и выходит длинная труба от печки.

— Опять топтыгин вокруг ограды ходит, оленей и собак беспокоит, — пояснил старший из пастухов Нифон.

Он был высокий и грузный, с космами черных волос и шрамом на лице. В деревне его называли Лешим. Имея большую силу, Нифон, даже будучи пьяным, в занозу не лез и с деревенскими никогда не дрался. Мужики за это его уважали.

Яшка тоже имел кличку. За небольшой рост и толщину его прозвали «Яшка короткий на широком ходу». Кто им дал такие клички, Василек не знал, но удивительно — пастухи не обижались на это.

Когда зимой пастухи приезжали на оленях в деревню, ребятня так и липла к ним, особенно к Яшке.

— Дядя Яков, прокати на оленях, — просили мальчишки.

И он, широко улыбаясь, приглашал:

— Шадишь, братва!

В тайге рабочий день начинается рано. Обитатели чума недолго и поспали после появления топтыгина. Проснувшись, вскипятили чай, умылись и принялись завтракать.

Наевшись досыта мясного гуляша и прихватив кусок мяса с собой, Егор Ефремович, отправился в деревню. А пастухи разделились по разным маршрутам. Яшка с тремя собаками пошел прямой дорогой на перехват головы стада. Василек же с Нифоном сопровождали стадо.

По дороге Василек стал расспрашивать бывалого пастуха о том, много ли в тайге волков и большой ли урон приносят они стаду. И Нифон, не спеша вышагивая длинными, сильными ногами в бахилах, охотно рассказывал:

— Да, волки приходят, зарежут штук двадцать-тридцать олешков и исчезнут. Вырвут глотку, кровь выпьют, а трупы оленей оставляют по борам. Топтыгин же, который приходил к чуму сегодня ночью, зарезанных волками оленей собирает и снашивает в болото. Он кисленькое мясцо любит. А сам-то плохой добытчик, старый стал. Вот за счет волков и кормится. Наши собаки часто гоняют его. Он их боится. Убежит, день где-нибудь в чащобе проспит, а ночью трудится — всех убитых волками оленей в одно место перетаскивает. Заложит хворостом или мхом, а то и закопает. А как волки уйдут по другим чумам с набегами, всех, даже падших, перенесет в болото. По два оленя враз тащит.

Они подошли к небольшой болотине, с которой несло тяжелым, кислым запахом.

— Что нос зажал? — усмехнулся Нифон, поглядывая на Василька. — Вот на этой болотине и сделал медведь оленье кладбище, а для себя кладовую. Бор-то верст на двадцать в округе, а пойди найди палого оленя — не увидишь как ни старайся. Все здесь. Топтыгин с понятием: засунет тушу в бочаг, бревном придавит, а захочет есть — вытащит из воды. После набега волков трупы оленей десятками валяются. А проходит несколько ночей — и бора чистые. Оттого и болезней у оленей нет. Топтыгин при чуме, словно санитар на войне. Волки поганят, а он чистоту наводит. И за оленями не гоняется. Резвого оленя и молодому медведю не догнать, а не то что старому. Ну, а попользоваться у нас тем, что плохо лежит, топтыгин не прочь. Мука старику очень нравится. Вот он и повадился к ларям днем, когда нас в чуме нет.

Олени убежали далеко вперед, а собаки держались рядом с хозяином. Похожий на медвежонка черный пес по кличке Ворон тыкался носом в бахилы Нифона. Тайга, также крупная мохнатая собака с большой зубастой пастью и хвостом поленом, чуть забегала вперед, но постоянно следила за идущими. Еще один крупный пес с густой, отливающей блеском шерстью, получивший за свое сходство с волком кличку Серый, оторвавшись метров на десять, ложился и поджидал хозяина и Василька.

Взлетали тетерева, посвистывали рябчики, белой снежной тучей поднимались на крыло с края болота куропатки, уже поменявшие свой серый цвет на белый. С дерева на дерево, над головами идущих пронеслась белка, а собаки равнодушно проводили ее глазами. Ни одна из них даже не тявкнула.

Василек удивился. «Мой бы Шарик сейчас голосил — только звон стоял бы по всему лесу!» — подумал он и спросил Нифона:

— Что, у вас собаки вообще не лают?

— А зачем им лаять? Они ведь понимают — не на охоту идут. Лаять могут, да команды не дано, — пояснил пастух и по-доброму усмехнулся. — Тебе поди тетерева не терпится подстрелить, иль глухаря? Еще успеешь… Тетеревов и глухарей в лесу больше, чем ворон в деревне. Пойдем лучше пока фетель обловим. Глядишь, и залетела рыбина…

Около россошки, журчащей за оградой чума, свернули в чащу молодого сосняка. «Такие сосенки хорошо срезать на удилища», — подумал Василек.

А метров через триста-четыреста вышли на щелью. Здесь, на высоте, аж дух захватывало: внизу голубой лентой вилась небольшая речка, и ее быстрые пороги пенились и бурлили.

Спуститься с высокой кручи по узенькой тропке оказалось не так-то просто. Опасаясь скатиться на острые камни, Василек цеплялся руками за ветки попадающихся на пути осинок, елочек и березок. Более привычный Нифон уже ждал его внизу и повел дальше.

Ниже порога было тихое место — вадега. Вода здесь была такой прозрачной, что можно было рассмотреть все до самых мелких камешков на дне. Поэтому река казалась совсем мелкой, но это было обманчиво.