Бедняк

– Что же ты молчишь? – робко сказал Александр.

– Мне кажется, – Лиля прямо взглянула на него – большими и строгими сейчас глазами, не умеющими лгать, – что ты слишком поспешно все решил.

– Нет, – быстро сказал он и с досадой подумал, что эта торопливость может только усилить ее ощущение о поспешности его решения. Лиля ничего не сказала, стала заваривать чай, размеренными движениями нарезала лимон аккуратными дольками. «Почему она так спокойна?» – тревожно думал Александр. Сам он волновался до того, что под коленом задрожали мышцы, и, выкурив сигарету, тут же взял другую, даже не заметив этого.

Лиля дала ему чай, стала медленно размешивать сахар в своей чашке.

– Я люблю тебя, – повторил Александр. – Ты не веришь мне?

Она отставила свою чашку, с непонятным отчаянием взглянула на него.

– Господи, Сашенька, о чем ты? Да как же я могу не верить тебе?

«Верит», – сказал он себе, еще не смея верить в ее веру и тому, что не нужно ничего объяснять, – а для него сейчас важно было только это – его любовь к ней и ее вера в нее, – и чужим голосом, эхом отдавшимся внутри него, спросил:

– Тогда что же нам может помешать? Что может помешать нашей любви?

Он сказал «нашей», но Лиля словно не заметила этого и недоверчиво спросила:

– А ты не понимаешь?

– Нет, – сказал он, действительно ничего не понимая, и Лиля откинулась на спинку стула и убежденно сказала:

– Но ведь этого не может быть!

– Чего?

– Что ты не понимаешь. Ты же просто не о том говоришь!

Он растерянно смотрел на нее – а Лиля вдруг засмеялась, и таким странным показался ему этот смех, что его растерянность сменилась изумлением – над чем тут можно смеяться? А Лиля внезапно оборвала смех и, дотронувшись до его колена рукой, очень серьезно сказала:

– Да ведь все очень просто, Сашенька. Нашей любви не то что может – должна помешать наша же любовь, та, что была у нас двенадцать лет назад...

– К... К-как это понять?

Лиля молчала, давая ему время осмыслить ее слова. И он вдруг с ошеломившей его ясностью понял ее – и тут же поразился своему только что окончившемуся непониманию, провел по лбу дрожащей ладонью и сказал первое, что пришло в голову:

– Ну вот...

А Лиля, помолчав, поднялась и осторожно, словно боялась причинить ему боль, коснулась губами его волос и с неожиданной, поразившей его нежностью тихо, почти шепотом, сказала:

– А теперь тебе надо спать. Завтра мы продолжим этот разговор... Хочешь, я дам тебе снотворное?

– Давай, – покорно согласился он.

Александр выпил таблетку и, подождав, пока Лиля уляжется, пошел к своей постели.

Но оба так и не уснули в эту ночь – и молча лежали в темноте, прислушиваясь к дыханию друг друга, и оба боялись заговорить, оберегая тяжкий покой другого, ждали утра. И утро наконец пришло, – такое же яркое и солнечное, как и во все эти дни, и словно ничего не изменилось – прежнее солнце било в стекла окон, закрытых плотными шторами, прежний звон будильника напомнил о том, что надо вставать и провожать Наденьку в школу. Когда она ушла, Александр оделся и на вопрос Лили, будет ли он завтракать, покачал головой:

– Только чаю.

Чай пили молча – только «да», «нет», «спасибо», «пожалуйста». Потом, взглянув на часы, – было девять, – он сказал:

– Я пойду погуляю немного, а ты поспи.

– Хорошо, – кивнула Лиля.

Ходил он долго, не зная, где идет, – повсюду были одинаковые улицы с тощими прутиками акаций и кленов, горячее солнце однообразно сверкало в стеклах одинаковых домов, и люди казались ему одинаковыми – чужие, равнодушные, далекие. И усталость, которой он так хотел сейчас, никак не приходила к нему. Возбуждение его иногда становилось настолько сильным, что Александр начинал думать, что не удержится и ударит кулаком по какому-нибудь стеклу, и очень ясно представлял, как со звоном посыпятся осколки и как будут сверкать в лучах солнца, пока их не уберут... Спокойно, – говорил он себе, – спокойно... Давай разберемся. Зачем, собственно, ты ехал сюда, на что надеялся? Что Лиля все эти десять лет продолжала любить тебя и стоит только приехать и сказать ей об этом – и сразу станет все так, как тебе хочется? Чушь какая... А впрочем, почему непременно чушь, что в этом невозможного? Если такое случилось с тобой – почему же и с ней не могло быть? Но подожди, подожди, – остановил он себя, – разве ты думал о том, что все еще любишь ее, когда ехал сюда? Ведь нет же... Ехал только потому, что тебе захотелось увидеть ее, вспомнить прошлое, но ведь и в голову не приходило уйти от Лены и сына... А впрочем, что-то такое все-таки мелькнуло, когда подъезжал к городу, – он вспомнил, как подумал в поезде: «А может быть, за своим будущим?» Но мелькнуло и пропало, и вот прошло всего три дня и три ночи, и ты готов и на развод, и на расставание с сыном... А действительно, не слишком ли скорое решение? Он недолго подумал об этом и покачал головой: решение по-прежнему представлялось единственно возможным. Ведь не лгал же он ни ей, ни себе, когда говорил, что любит ее... И действительно, всегда любил, хотя казалось, и забыл ее. Пусть это и странно, но разве так не может быть? Значит, выход и в самом деле только один – снова быть вместе? Но как она сказала – «нашей любви должна помешать наша же любовь, та, что была у нас двенадцать лет назад...».

Он вспомнил, как сначала не понял ее, что ее слова в первое мгновение показались ему бессмысленными и как тут же пришло ощущение, что это правда, действительно так и должно быть, но ему не хотелось верить в эту правду, и сейчас он снова и снова пытался доказать себе, что ничего страшного нет, если и помешает им прежняя любовь, то совсем немножко, чуть-чуть, и в их силах сделать так, чтобы прошлое из помехи превратилось в союзника, надо только очень захотеть. «Конечно, мы оба всегда будем помнить о том, что было, – ну и что? Да, мы оба повзрослели, изменились, и пусть прежнее уже невозможно, – но разве это означает, что у нас совсем ничего не может быть?» И Александр на все лады продолжал убеждать себя в том, что ничего страшного не случилось, что десять лет разлуки и его вина перед Лилей – препятствия не настолько тяжелые, чтобы только из-за этого они не могли бы соединиться... И он уже почти уверовал в то, что стоит им как следует поговорить, – и все наладится, она не сможет не согласиться с тем, что для них обоих самый разумный, единственно возможный выход – снова быть вместе... Конечно, Лена и его сын – проблема не из легких, но что же делать, если все так получилось? В конце концов не он один в таком положении, тысячи, десятки тысяч семей распадаются, это неизбежно и естественно, если люди приходят к выводу, что не могут жить вместе...

Но где-то в глубине души он смутно чувствовал неправоту своих логических доводов и догадывался, что еще не понимает всего случившегося – и того, что было двенадцать лет назад, и того, что происходит сейчас. Но ему так не хотелось верить тому, что никакое будущее с Лилей не возможно, что он просто боялся думать об этом и заторопился к ней, уверенный в том, что она не спит и ждет его.

4

Он вошел и увидел, что Лиля стоит у окна, держась левой рукой за штору, и понял, что она не спала. Он молча разделся, – Лиля даже не повернула головы, – и, подойдя к ней, осторожно положил руки на плечи. И его собственные руки казались ему сейчас такими тяжелыми, что он боялся причинить ей боль этой тяжестью, и только слегка касался ее плеч. Она прижалась затылком к его лицу и сказала:

– Я видела, как ты идешь. Трудно тебе сейчас...

Она не спрашивала, а утверждала, и он молчал – ему казалось, что он вообще может больше ни о чем не говорить ей, потому что она и так все знает – все, что было с ним за эти десять лет. И его больше не удивляла ее проницательность, он воспринимал ее как что-то естественное – как и то, что сам он ничего не знает о ней и ждет, когда она расскажет ему. И Лиля, угадав и это его желание, стала рассказывать, по-прежнему не поворачиваясь, – наверно, она знала и то, что так ему легче слушать, – и он молчал, вдыхая запах ее волос, и слушал:

– В первый день ты спрашивал меня, знаю ли я, зачем ты приехал... Да как же мне не знать, если у меня самой не раз бывали такие минуты, когда мне хотелось бросить все и поехать в твой город – даже не к тебе, а только в твой город, походить по его улицам, посмотреть на людей, среди которых ты живешь, может быть – издали увидеть тебя. Только издали – я знала, что не подойду к тебе, да и зачем? Ты вчера солгал мне, когда я спрашивала, часто ли ты вспоминал обо мне...

– Да, – беззвучно пошевелил он губами, но ей и не нужно было его подтверждение, и она продолжала:

– Я знала, что ты забыл меня, – иначе ты давно бы уже приехал. Но почему-то была уверена, что когда-нибудь по-настоящему вспомнишь и обязательно приедешь, и ждала тебя. И никаким рассказам Валеры о твоей счастливой жизни я не верила – ты просто не мог быть счастливым, твое счастье осталось позади, как и у меня, оно кончилось в тот день, когда ты провожал меня на Казанском вокзале... Конечно, мы оба не думали тогда, что это конец, – иначе сделали бы как-то по-другому. Я верила, что через год мы снова будем вместе... Но что со мной потом началось, Саша! Уже через минуту после отхода поезда я заметалась по тамбуру, чувство... необходимости тебя, – звучит неуклюже, но других слов я просто не подберу, – было таким сильным, что на первой же остановке, в Рязани, я выскочила с чемоданом на перрон и решила вернуться к тебе. Но поезд стоял минут пятнадцать, и я опомнилась. Я знала, что, если вернусь, ты все бросишь и поедешь со мной, – я помнила, какое у тебя было лицо, когда мы прощались. И знаешь, что помогло мне справиться? Очень трезвый расчет: неизвестно, поступишь ли ты на следующий год, а если не поступишь, тебя взяли бы в армию, и нам пришлось бы расстаться уже на три года. И эта простая арифметика – три и один – заставила меня вернуться в вагон. А потом началось ожидание, похожее на голод, который ничем нельзя было утолить. Ожидание твоих писем, результатов экзаменов, твоего приезда. Я знала, что ты сможешь приехать всего на несколько дней, и когда думала о том, что будет в эти дни – начинала смеяться от счастья и даже не задумывалась, что будет потом – ведь перед этим «потом» будешь ты... Но все вышло иначе. Как ни неопытна я была, но довольно быстро сообразила, что забеременела. Что греха таить – я испугалась, так неожиданно и некстати все это было. И сделала одну глупость...