Беглая

Я сглотнула вязкую слюну и продолжила путь — хотелось пить. Но теперь я боялась даже купить в киоске воды, чтобы не быть узнанной. Не маленькая — потерплю до общественного водовода. Но куда потом? Возвращаться домой — самоубийство. Идти в коллегию, как собиралась — и того хуже. Снова в штольни? Но и эта идея теперь казалась глупой. Каждая собака на Эйдене в курсе, что за меня предлагают не самые маленькие деньги. И, судя по всему, сумма растет… Местные знают все крысиные норы и темные углы — от этих нигде не спрячешься. Но почему они не добрались до меня раньше? Ответ напрашивался только один: сводка коллегии появилась совсем недавно. Тот урод в тоннеле что-то говорил про «вчера вечером»… Но теперь это «когда» не имело особого значения.

Что теперь делать? Куда идти? Я не имела ни малейшего представления. Словно оказалась выброшенной в открытый космос. Но точно знала одно — мне не будет покоя, пока асторцы не уберутся.

Я прибавила шаг — скоро должен показаться один из малых тоннелей. Идея идти в обход уже не казалась такой хорошей. В ней не было смысла. Если повезет — народу будет немного, и я уйду за мыс. А там… Штольни, шахты и карьеры — первейшие места, где местные станут искать. Ни единого друга, кроме моей Гихальи, на которого можно было бы положиться, у меня не имелось. Так, приятели, которым никакой веры. Что ж, Мия… это тупик. Я мысленно проговаривала эти слова, но сама в них не верила. Это было слишком.

Впереди показался провал первого малого тоннеля, но перед ним было подозрительно малолюдно. Подойдя ближе, я увидела запертую решетку — перекрыто. Придется полкилометра идти до второго. Я чувствовала, что слабела. Ноги гудели, спину ломило, веки налились тяжестью. Я хотела идти, как можно быстрее, но, казалось, еле плелась.

Второй тоннель тоже оказался заперт.

Как и третий… И четвертый…

Все это уже не выглядело случайностью. Не бывает, чтобы оказались единовременно заперты сплошь все проходы. Это почти парализует взаимодействие между городом и портом. Я украдкой озиралась по сторонам, смотрела вверх, на фактуратов. Замирала от страха, боясь разглядеть красную полосу. Кажется, обошлось…

Я различила в отдалении, как в пятый малый тоннель вползает легкая непилотируемая продовольственная баржа. Длинная и медленная. Она погрузилась в ворота примерно наполовину, а это означало, что они не закроются, как минимум, до тех пор, пока не пройдет хвост.

Я припустила бегом, но, почти у самого тоннеля была вынуждена сбавить скорость — левее, в отдалении, нестерпимо отблескивая на солнце, висел фактурат стражи, медленно плыл против направления потока пешеходов. Я не могла понять, видит ли он ворота. По крайней мере, направлен он был в другую сторону…

Будто подслушав мои мысли, машина развернулась, но таким образом, что вовсе исключила тоннель из обзорного поля. И направилась прочь. В зоне видимости уже показался хвост баржи, и я услышала, как решетка ворот щелкнула и начала медленно опускаться. Не долго думая, я нырнула в тоннель, и все же перешла на сторону города.

Казалось, здесь, на теневой стороне, было другое время суток — глубокие темные сумерки, зажженные фонари. И мне стало немного спокойнее. Дурные кварталы веселых домов... Коллегия гнала шлюх с портовой части, чтобы они не чернили лицо Эйдена перед вновь прибывшими. Но все вновь прибывшие неизменно оказывались здесь. И любили эти трущобы гораздо больше, чем порт. Заведения побогаче и получше — это у большого тоннеля, а здесь, у пятого — одна рвань. Дальше — еще хуже. Слоняющихся прохожих здесь не было. Алчущие женской ласки ходили точно выверенным маршрутом — от двери до двери, чтобы не терять драгоценное время. Здесь было проще остаться незамеченной, но что потом?

Я скользнула от ворот в самую узкую и темную улочку. Где-то здесь должен быть водовод — хотя бы набрать в бутылку воды, иначе иссохну заживо. Я лезла вверх, на пологое брюхо скалы, которая потом возвышалась крутым безжизненным обрывом. Наконец, показались трубы водовода. Я присела на корточки, достала бутылку и открыла вентиль. Набрала холодной воды в ладонь и ополоснула лицо. Инстинктивно осмотрелась — не привлек ли кого плеск.

Я вздрогнула, заметив скользнувший луч света. Замерла, забыв закрыть вентиль. Всматривалась в переулок и, холодея, увидела, как из-за угла медленно выползает знакомый фактурат с красной полосой. Если здесь фактурат, значит, недалеко и стража. Я оставила воду, надеясь, что этот шум отвлечет машину, бросила бутылку и нырнула в первую попавшуюся безлюдную улочку. Бежала, прижимаясь к домам, пока не поняла, что загнала себя в ловушку — улица оканчивалась тупиком. Я забилась в дверную нишу и уже видела вдалеке отсветы подвижного фонаря — фактурат надвигался прямо на меня. Я вжалась в угол, и вдруг почувствовала, что падаю. Но увидела лишь яркий свет и различила женский голос:

— Ш-ш-ш… Не шуми.

9

Ее нарекли правильно — Разум. У меня никогда не было Тени, соответствующей своему предназначению настолько точно. Разум… Но от нее веяло холодом. Я чувствовал это с самого начала, и сейчас, со временем, это ощущение не исчезло. Если не усугубилось. Порой она даже казалась мне непозволительно равнодушной, будто у нее не было своих чувств. Мыслей, переживаний, желаний. Впрочем, женщина не должна иметь желаний. Особенно Тень. Разум — лучшее, что могли предложить Чертоги.

Она стояла у переборки, опустив голову. Глянцевые черные волосы рассыпались по смуглым плечам. Она не была асторкой. Вернувшись в Красный Путь, отец повелел брать женщин из покоренных народов. Разумеется, только суминок. Обучать с малолетства, как и полагалось обучать Теней. Разум не помнила другой жизни. Она была идеальной. Умной, услужливой, предусмотрительной, верной. Она была красива. Очень красива. Но я не хотел ее, будто это оказывалось чем-то противоестественным. И отчего-то, глядя на нее, я постоянно думал о той, кто предназначена мне в жены. Сам не знал, почему.

Амирелея Амтуна… Меня мутило от одного этого имени. Крес врал — я чувствовал это. Он знает больше, чем говорит, его отец слишком во многое посвящен. И слухи, достигшие моих ушей, наверняка не напрасны. Разумеется, никто не смеет говорить о том, что происходит в стенах Чертогов. Тем не менее... Говорили, говорят и будут говорить. И в каждой сплетне я слышу насмешку: моя будущая жена принцесса Нагурната Амирелея Амтуна уродлива. УРОДЛИВА! Это смаковали с особым наслаждением. Крес все время твердил, что я компенсирую уродство жены красотой Теней. Здравая и очевидная мысль. Я могу видеть жену лишь по необходимости, но об этой необходимости не преминет напомнить отец — ему как можно скорее нужен законный наследник Нагурната. Наследник нашей крови. Эта мысль словно тянула жилы. Я даже отчасти был благодарен этим недостойным дурам за то, что они дали мне отсрочку, вынудив застрять на этой помойной планете. Цена не важна — их жизни ничего не стоят. Чуть дальше от Фаускона — чуть дальше от жабы, на которой я обязан жениться совсем скоро… Чем дольше я торчу здесь — тем позже увижу ее. Если бы этой неуловимой эйденской потаскухи не существовало — ее стоило бы выдумать. И мои суда не двинутся с места, пока я не увижу эту девку у своих ног. А потом я решу, что с ней делать.

Удушающая злость бродила в крови, словно хмель. Будоражила и изводила. Эта сучка, с которой не могла управиться тупая коллегия Эйдена, представлялась своеобразным трофеем. Достойна ли она стать моей Тенью? Едва ли. Разве что выбить из нее спесь. Но я хотел посмотреть на нее. Так ли она хороша, как утверждала сводка коллегии? И чем сложнее было ее достать — тем сильнее этого хотелось. А при одной мысли о ней припекало в штанах. Даже Разум становилась желаннее. Но не настолько, чтобы снова трахнуть ее. А, впрочем… В паху дрогнуло и заныло, наливаясь. К чему сдерживать инстинкты?

Я поднял голову:

— Разум…

Она подбежала к моему креслу легкими неслышными шажками, опустилась на колени:

— Повелитель…

Я указал взглядом на ее платье на тонких искристых бретелях:

— Избавься от этого.

Ей не нужны были пояснения. Тонкие руки скользнули к плечам, и легкая ткань упала на пол, открывая взгляду тяжелую налитую грудь с большими сиреневыми сосками и округлый мягкий живот. Я заметил, как зарозовели ее смуглые щеки. Разум слишком неумело скрывала свою радость. В этом она оказалась не так хороша. Значит, у Разума все же были изъяны. Но этот недостаток делал ее чуть живее.