Беглая

Я увидела перед собой служанку с распылителем в руке. Молодую, худенькую, с убранными под шапочку волосами. Я уже поняла, что эта шапочка отличала у них прислугу. Девушка бегло посмотрела на эту Разум, дождалась кивка и отошла на несколько шагов. Я помнила лишь смутный образ этой Тени, толком не разглядела. Странный щуплый медик с невообразимой пирамидой из сине-серых волос на голове, который меня осматривал недавно, сразу выставил ее. Копошился надо мной в одиночестве, порой будто разговаривал сам с собой. Выкачал из меня литры крови. Мне показалось, что он чокнутый, и от этого стало еще страшнее. Что может быть хуже, чем оказаться во власти безумца? Впрочем, они все здесь были ненормальными. Все эти чужаки. Все до единого.

Медик, конечно, не казался безобидным, но был хотя бы научно-сосредоточен. Тогда меня уже морило нездоровым сном, а доктор все пытал, чтобы я досконально вспомнила все, что ела, пила, нюхала, колола или принимала в последние несколько дней. Он не отвечал на мои вопросы, при любой попытке пресекал, заявляя, что я не имею на них права. Но сам спрашивал, спрашивал, щупал, копался в приборах. Про воду в подвале борделя Нимаины он спрашивал трижды. Одно и то же. Спрашивал про вкус, послевкусие, ощущение во рту и гортани. Да, я даже не сомневалась, что эта сука опоила меня. Видно, подстраховалась, чтобы я не надумала бежать. И если бы не ее подлое дерьмо — меня бы здесь не было. Я бы перебралась по крышам и давным-давно ушла в штольни.

Чокнутый доктор делал странные манипуляции. Заострял мое внимание на какой-то вещи, жесте, цвете. Совсем невпопад. А через какое-то время вновь спрашивал, так же невпопад, помню ли я это? Разумеется, я помнила! Но теперь казалось, что я сглупила — нужно было отрицать, чтобы он счел меня больной. Кто знает, что у него на уме, но вдруг он по медицинским заключениям счел бы меня негодной? Бракованной. Непригодной… И меня бы оставили в покое, позволили вернуться домой.

Глупая надежда… Тот асторец сказал: «Тысячу курантов…» Это больше, чем озвучивала сука Нимаина. Он не отпустит меня. Скорее придушит собственными руками, но не отпустит. И он еще посмел назвать меня дикаркой! Он не просто безумный — бешеный. Я не хотела думать о нем — от этих мыслей знобило, и захлестывала паника. Не хотела вспоминать его безумные глаза, его лицо, что он делал со мной, что говорил. Что обещал…

Я вдруг заметила, что Разум сидит на стуле у моего ложа и сосредоточенно рассматривает мое лицо. А я заглянула в ее. Казалось, она была не старше меня. Смуглая золотистая кожа, непроглядные черные глаза под пышными ресницами и глянцевые алые губы. Полные, поджатые. На длинной шее красовался ошейник с эмблемой ее назначения. Но больше всего меня поразила ее пышная грудь, которую лишь подчеркивала тонкая талия, стянутая металлическим поясом. Ей очень шло легкое лиловое платье, подчеркивало теплоту кожи, бархатистость глаз. Женщина была сплошь увешана украшениями. Настолько щедро, что по незнанию можно было бы позавидовать. Но какой ценой… Наверняка Разум принадлежала тому же асторцу. Иначе ее едва ли подпустили бы ко мне.

Я вдруг прислушалась, различая едва уловимый фоновый гул, который можно было бы принять за гудение вентиляции. Но вентиляция гудит несколько иначе. Я рывком села на ложе, чувствуя резкое головокружение, потерла виски и несколько раз судорожно сглотнула, отгоняя тошноту. Посмотрела на Разум:

— Что это за звук? Это двигатели?

Та повела бровью:

— Разумеется.

Даже челюсть свело. Сердце сжалось до размера крошечной бусины и задребезжало, будто отскакивало от гладкой твердой поверхности. Я заозиралась, но в этом помещении не было ни единого иллюминатора. Я с горечью понимала, что она не лгала. Ей незачем лгать. Разум на своем месте, в своей привычной жизни. А я…

Я опустила голову, какое-то время нервно раздирала ногтями пальцы до красных полос.

— Мы в открытом космосе?

Разум поднялась и даже отвернулась:

— Разумеется. Повелитель лишь из-за тебя одной столько времени провел на этой планете… — Она прищелкнула пальцами: — Как там ее? Иден?

— Эйден…

Разумеется, поправлять не требовалось. Она нарочно коверкала название. Чтобы усилить степень своего презрения. Повелитель… она произносила это слово с таким неподдельным благоговением…

Я сглотнула:

— Кто твой повелитель?

Разум повернулась ко мне, задрала голову:

— И ты смеешь спрашивать, кто он? Смеешь?

Мне было плевать на ее презрение. У всех асторцев мозги набекрень. Гихалья всегда говорила, что дураков надо жалеть. Но сейчас, увы, впору было жалеть меня…

Я кивнула:

— Смею. Так кто он такой? Или сама не знаешь?

Она выпрямилась, еще сильнее поджала губы и сделала медленный шаг ко мне:

— Мой повелитель — наследный принц Астора и будущий правитель Красного Пути и всей территории Галактического совета Тарвин Саркар. Выше — лишь король.

Я даже приоткрыла рот. Тарвин Саркар… Проклятый Тарвин Саркар, который вскоре женится на несчастной принцессе Нагурната… Сам…

Я открыто посмотрела на Тень:

— Этот псих? Это чудовище? Тарвин Саркар?

Я заметила панический ужас в глазах Тени. Она резко подалась вперед и хлестнула меня ладонью по щеке. Еще и еще.

Я ухватила ее за руки и отпихнула так, что гадина грохнулась на задницу:

— Спятила?

Что-то загудело внутри. Яростным кипучим возмущением. Как эта женщина посмела поднять на меня руку? Как такое возможно? Кто она такая? Для меня она никто! Никто и никогда в жизни не смел бить меня по лицу. И она не смеет!

Разум на удивление ловко поднялась и вновь шла на меня, сжав маленькие кулаки. Ноздри раздувались, глаза светились безумием:

— Ты не смеешь! Не смеешь! Ты недостойная!

Она выставила ухоженные ногти в готовности, кажется, расцарапать мне лицо, если понадобится:

— Я доложу немедленно! О преступном непочтении! Ты понесешь суровое наказание! Мерзавка!

Она вновь ухитрилась влепить мне пощечину. Но я не растерялась и ударила в ответ. Так, что зажгло ладонь. Еще и еще. Надвигалась на эту ненормальную, отмеряя пощечины до тех пор, пока та не упала, споткнувшись о стул. Но она успела уцепиться за мою рубашку, и я рухнула следом, прямо на нее. Мы сцепились, как драчливые пацаны, катались по полу и старались влепить друг другу очередную пощечину. Помню ее волосы в своих кулаках, как она визжала и дергала в ответ мои. Гадина все время оказывалась сверху и снова и снова била меня по щекам. Но я изловчилась, замотала за спиной ее руки подолом ее же платья, перевернула на спину и триумфально уселась сверху, отвешивая пощечину за пощечиной:

— Шарахнутая идиотка!

Вдруг Разум дернулась всем телом, замерла, не оказывая никакого сопротивления. Онемело смотрела в сторону. Я проследила этот взгляд и с ужасом увидела Тарвина Саркара.

16

Не знаю, что я чувствовала. Парадоксально, но, наверное, ничего. Сиюминутное опустошение, как дыхание глубокого космоса внутри. Мертвое и ледяное. Даже не слышалось биение сердца. Может, оно впрямь перестало биться?

Я видела лишь пронзительно голубые безумные глаза Саркара, в которых плескалась ярость. Она топила меня, отравляла. Уничтожала все живое, что еще оставалось во мне. И я смотрела, не в силах отвести взгляд, словно парализованная. Будто он прочно приковал меня к себе одними ему известными оковами.

Я не почувствовала и не увидела, как Разум, пользуясь моим замешательством, ловко выбралась из моей хватки и уже лежала в ногах своего повелителя. Молчала, боялась даже коснуться дрожащими пальцами его ботинка. Ее поза была ужасна. Как может быть ужасным безоглядное унижение, для которого не существует никаких границ. Оно казалось еще преступнее на фоне ее красоты. Невозможно и чудовищно. Я никогда не видела, чтобы женщина так унижалась. Мне казалось, даже слуги не опустились бы до такого.