Белая

Я открыла тетрадь, ожидая увидеть задачки по математике или упражнения по русскому. Но сразу поняла, что передо мной личные записи.

И это все равно меня не остановило.

Тетрадь была заполнена аккуратным, разборчивым почерком, владелица дневника педантично проставляла даты к каждой записи. Что это была именно владелица, я поняла, бегло пробежав глазами несколько строчек. «Сегодня я прогуляла школу...», — писала девочка в самом начале.

Я села по-турецки у комода и погрузилась в чтение. Тетрадь была не старой — первую запись девочка оставила два года назад. Тоже в мае.

На первых трех страницах девушка описывала, как она ходит в школу, как ей это надоело, и как она мечтает поскорее уехать из Агарта. Между делом я выяснила, что хозяйку дневника звали Милой — на одной из страниц девушка упоминала, как ей нравится, когда ее называют именно так, а не полным именем Людмила.

Ощутив некую общность с девчушкой — я ведь тоже не любила свое полное имя — я перелистнула страницу, хотя ничего интересного там найти уже не ожидала. Все про школу, да про учителей и подружек.

И тут на глаза мне попалась дата, обведенная красной ручкой. На полях Мила поставила три восклицательных знака и изобразила столько же сердечек. Я провела рукой по рельефным от сильного нажима на ручку сердцам и улыбнулась. Первая любовь — это прекрасно, подумала я.

И очень скоро переменила свое мнение.

Из дневника Милы.

15 мая. Это он!

Сегодня прогуляли физкультуру и пошли с Анютой к реке. Она такая скучная! В смысле Анюта, а не река. Все время говорит про Ваньку, какой он симпатичный, и как она мечтает выйти за него замуж. Вот дичь. Какое замужество сразу после школы? Глупая Анька. Но все остальные в классе еще хуже, так что ладно. Она хотя бы учится хорошо.

В общем, о главном. Валялись мы у реки, прямо на траве. Хорошо, что май в этом году теплый. Анюта сигареты достала и мне предложила. Но я отказалась. Жевала шоколадку.

И когда мы уже хотели уйти, появился он. Нет, ОН!

Заговорил с нами и смотрел при этом только на меня. Так приятно. Хотя Аня злилась. Тоже хотела внимания. Конечно, ее Ванька просто отстой на фоне Максима. Макса.

Я вздрогнула и стала читать быстрее. Мне очень хотелось ошибиться, но уже было понятно, про какого Макса пишет Мила.

Раньше я видела Макса в Агарте. Но не думала, что он обратит на меня внимание! Макс такой! Как актер из кино! У меня дух перехватило, когда он сказал, что я самая красивая девушка, которую он видел в своей жизни.

По-моему, Анька чуть не лопнула от злости.

Дальше Мила пространно восторгалась Максом. Читать это было неприятно, и я пролистала несколько страниц. К середине тетради тон записей изменился — предложения местами обрывались, будто Мила решала их не дописывать, и даже почерк девушки стал хуже.

Вот в эти обрывистые строчки я и стала вчитываться, напрягая зрение при свете, который давала дешевая лампочка.

На часах было четыре часа утра.

Макс изменился. Я была уверена… Что я не такая… Он сам говорил, что другие и в подметки мне не годятся. Что я особенная. А теперь. На звонки не отвечает. На сообщения тоже.

Так стыдно. Пошла ждать его возле дома. А он так меня отчитал. Как маленькую. Сказал, нечего бегать за ним, а надо понять, что он плохой человек. Что это он меня недостоин. И я должна его разлюбить. ЕГО! Макса! Он не знает, что это невозможно. Я люблю его на всю жизнь!

Мне казалось, что ничего хуже в Милином дневнике я уже не прочту. Все было очевидно — Максим заморочил голову девчонке лет на десять себя моложе. И самое отвратительное — пел ей все то же самое, что и мне — какая она особенная, совсем не похожа на других.

И ладно юная Мила, ей простительна подобная наивность. Но я? Взрослая тридцатилетняя женщина повелась на слащавую чепуху про любовь.

Отложив тетрадь, я прошлась по дому. Старалась дышать глубоко, успокоиться, и придумать какой-то выход. Странное дело — когда Макса не было рядом, мои чувства к нему будто усыхали, уменьшались, рискуя совсем исчезнуть.

И снова я вспомнила отца. Только теперь воспоминания были теплыми.

Вот он хвалит меня, семилетнюю, потому что я не испугалась и сама покатилась на двухколесном велосипеде, когда он меня отпустил. А вот — одобрительно хлопает меня по плечу, потому что в мои восемь лет отец взял меня покататься на лодке, да и выбросил посреди озера. Чтобы плавать научилась. Плавать я научилась и ни разу не пикнула. Только не потому, что я была такая бесстрашная. На самом деле мне хотелось вопить от ужаса, когда самый близкий человек бросил меня в холодную враждебную воду.

Но еще страшнее было расстроить этого близкого человека.

Отец разбился на машине, когда преследовал правонарушителя. Наверное, тоже хотел добиться от него покорности.

Мне тогда было двадцать лет, и я сама себе казалась ужасным человеком. На отцовских похоронах я прижимала платок к сухим глазам и время от времени ловила на себе внимательный мамин взгляд. Я знала, что она одна — из всей толпы собравшихся проводить отца в последний путь — знала, что любящая дочь не слишком сильно скорбит по отцу.

Мы с мамой никогда не говорили об этом, но всегда знали эту правду.

Когда отца не стало, мне казалось, что теперь начнется совсем другая жизнь. В своих мечтах я представляла себя смелой, дерзкой, способной на безрассудные поступки.

В действительности я оставалась той же неуверенной девчонкой, что и была. Только стала ожидать одобрения не от отца, а от всех вокруг.

… Я смотрела в окно, тьма за которым медленно таяла. Небо окрасилось в светло-серый цвет, и в предрассветной темноте проступили очертания соседнего участка. Во дворе было пусто — ни взрослые люди, ни дети не ступали по зарастающим бурьяном тропинкам.

Все казалось бы совсем обычным, но в самой атмосфере словно висело звенящее напряжение. Я наблюдала за соседским домом и ожидала, что в любую секунду оттуда выскользнут молчаливые дети и начнут играть в свои бесшумные игры.

Задернув тонкие шторки на окне, словно отгородившись от неизбежного рассвета, я вернулась к тетради.

Часы показывали пять утра.

Жара стоит такая, что от нее мне еще хуже. Еще больше страданий. Хотя уже август.

Вчера случайно встретила Макса в магазине, и он так любезничал с продавщицей, что мне захотелось придушить их обоих. А он даже не посмотрел в мою сторону.