Беллона
Шрифт:
Уф, пронесло…
От того места, где еще клубится дым от выстрела французской мортиры, до входа в мою заветную пещеру, если подняться прямо вверх, не больше ста шагов. Вон они — кусты, за которыми, прикрытый дерном, затаился лаз…
Я загляделся на бурую поросль. Там, в таинственной тьме, обитает Дева, пробудившая меня от сна, который скучные люди принимают за действительность. Доживу ли я до дня, когда вновь окажусь в моем подземелье? Покажу ли его моей Диане?
Предаваться мечтаниям на боевом посту и преступно, и глупо. Всего на секунду замешкался я, но черную точку в воздухе
— А-а-а-а!!!
С отчаянным воплем, опрокинув и стул, и столик, я прыгнул вниз. Еще не приземлился, а надо мной с треском разлетелся мой насест.
Оглушенный и перепуганный, я сидел в сене, а на меня, подобно снегопаду, медленно опускались пух и перья.
Комендор от ближнего орудия сокрушенно сказал:
— Важно впечатал, гад. Пристрелялся. Ну-тко и я его…
Он приложился к прицелу, а я все сидел и мотал головой.
Подбежал Джанко. Пощупал меня, поставил на ноги, хлопнул по плечу — иди отсюда, нечего тебе теперь здесь делать.
На трясущихся ногах, еле-еле, поплелся я в тыл. Господи, ведь еще чуть-чуть — ядро разорвало бы меня на куски. И ничего бы больше не было: ни ясного дня, ни жизни с ее чудесами, ни Дианы…
А потом вдруг встряхнулся и не стал об этом думать. Мало ли что могло бы быть! Вот он я, вот она жизнь, и нечего трястись.
Тут как раз, будто желая меня укрепить и подбодрить, где-то ударил барабан. Я пошел навстречу дробному бою.
Из широкой траншеи, что вела от города к бастиону, вышла колонна пехоты. Над касками сверкали штыки, барабанщик с серебряным позументом на рукавах отмахивал палочками, а впереди вышагивал высокий подтянутый офицер.
Я прищурился. Разглядел скуластое лицо с узкими глазами, тонкими черными усами.
Навстречу треску из «кают-компании» выглянул Платон Платонович. Надел фуражку.
Пехотный начальник, вскинув к козырьку ладонь, звучно доложил — мне было слышно издалека:
— Штабс-капитан Аслан-Гирей! Прибыл в ваше распоряжение с ротой прикрытия.
Вот чего он узкоглазый-то, понял я. Из татар.
Сзади бабахнуло. Хоть я был уже не на мостике, но обернулся и сразу увидел черный шарик, описывавший в небе крутую дугу.
— На шканцах, ложись! — заорал я. — Баба!
«Шканцами» у нас называлась площадка за «каюткомпанией» — как раз место, где выстроилась прибывшая рота.
— В стороны! Ложись! — крикнул Иноземцов своим незычным голосом.
Но солдаты глядели на него, разинув рты, и не двигались.
Бомба плюхнулась прямо перед строем. Завертелась, зафырчала. Пехотные шарахнулись от этакой страсти, некоторые присели и зажмурились, но упасть никто не догадался.
Ихний начальник гаркнул:
— Гаси фитиль, болваны!
И побежал, срывая шинель. Но где там! Он был далеко, да и вряд ли получилось бы — сбить огонь шинелью.
Брызнуло пламя, качнулся воздух. Вот теперь несколько человек повалились.
Эх, беда!
На крики из своего укрытого тремя накатами блиндажа высунулся доктор Шрамм.
— Мясо? — деловито спросил он. — Сюта! Сюта неси!
Это он раненых так называл — «мясо». Если не моряки, конечно. Моряков
Осип Карлович называл «рыбой».Я подбежал проверить, не задело ли Платона Платоновича. Он, слава богу, был цел. Только фуражку взрывной волной сорвало.
— …Ничего, привыкнут, — спокойно говорил капитан татарину. — Ротой пускай займется ваш фельдфебель. Вахтенный начальник покажет, где расположиться. А вы, сударь, пожалуйте-с в кают-компанию. Очень вовремя прибыли. Обсуждаем положение дел.
Про положение наших дел и я был не прочь послушать. Хоть я и состоял в самом нижнем из флотских чинов, но все же числился при самом капитане. Заходить в кают-компанию я мог без позволения и даже без особой нужды. Если делал это тихо, не привлекая к себе внимания, никто из офицеров на меня и не оборачивался.
Так же было и теперь. Занятые важной беседой начальники слушали капитана и высказывались сами, ну я прошел себе в уголок, где стоял чан с питьевой водой, и скромненько наполнил кружечку.
Кают-компания была обустроена и украшена, насколько позволяли бастионные условия. Сидели все по-прежнему свесив ноги в канаву, однако сиденья стали удобными, с подушками, на столе белела скатерть, горели привезенные с «Беллоны» лампы, пыхтел самовар. Кроме крыши появились и стены из досок, обитые коврами. Не хватало только пианино, а то было б не хуже, чем на фрегате.
Иноземцов держал речь перед офицерами: половина была наших, половина сухопутных.
Он говорил, что штурма не будет, а будет бомбардировка, и хоть мы, как только возможно, подготовились, но виды скверные. Против нас французские укрепления, которые и сейчас превосходят нас мощью огня в полтора раза, а когда враг завершит строительство второго яруса, на пять выстрелов с той стороны мы сможем отвечать только двумя. Притом еще следует ожидать, что союзный флот огнем с моря подавит наши фланговые батареи, и тогда противник подвергнет нас еще и кинжальному обстрелу со стороны Рудольфовой горы. Через несколько часов такой канонады от «Беллоны» останется кучка рыхлой земли.
Капитана выслушали в тяжелом молчании. Потом штурман Никодим Иванович, старший по возрасту, спросил:
— Что говорят в штабе, Платон Платонович? Когда ждать генеральной бомбардировки?
— Дня два, много три-с, и ударят.
Заговорили все разом.
Артиллерийский капитан, командир одной из батарей, развел руками:
— Что же делать?
Саперный поручик воскликнул:
— Ждать, пока нас в распыл пустят?
Лейтенант Кисельников предложил:
— А если вылазку? Ночью, внезапно. Заклепаем сколько-то пушек, силы и подравняются.
— У них там зуавы, африканские стрелки. Лучшие солдаты в Европе. А у меня кто? Непривычные к пехотным действиям матросы и вот-с, штабс-капитан Аслан-Гирей необстрелянную роту привел.
— Что нам остается? — спросили тогда Платона Платоновича. — Только с честью умереть?
— Это не так мало-с…
Я вспомнил, как прежде, перед затоплением эскадры, он говорил, что умереть с честью — не штука, что надобно с честью победить. А теперь, стало быть, вот как?
И сделалось мне очень страшно. Если уж хладнокровный Иноземцов заговорил о смерти, видно, совсем беда.