Белые медведи

Он вызывает в моей душе смешанные чувства: удовольствие от обретенной власти и омерзение от страшных воспоминаний. Точно так же выл тот карлик, которого мы весело и разудало избивали на безлюдной ночной дороге в одна тысяча девятьсот девяносто втором году. Короче говоря, убиваю последнюю живую душу в этом адском поместье имени старого еврея, но на этом мой ритуал не заканчивается, а только набирает обороты, потому что я уже подыскал подходящие инструменты для того, чтобы разрезать Льва Соломоновича на части.

Я отрезаю руки, ноги, все остальное и говорю себе под нос:

– Какой прекрасный материал для истинного произведения искусства, да? – смеюсь. – Лев Соломонович, не молчите, скажите хоть что-нибудь.

Но вместо его голоса я слышу голос Бельмондо, который занял удобное место для просмотра у меня за спиной. Он рассуждает:

– Нужно делать кусочки более компактными, иначе они попросту не влезут в ведро.

Киваю.

– Думаю, одной тары будет маловато, – резюмирует Бельмондо и добавляет: как минимум, два. Да, два больших никелированных ведра будет в самый раз. Кстати, я уже присмотрел отличную стену, которую возможно использовать в качестве холста.

Соглашаюсь и спрашиваю, где это место…

…вспышка…

…не успевает сказать и слова, как я уже наношу решающий удар. Точнее сказать, не удар, а движение кистями, сжимающими леску, вокруг шеи. Процесс сопровождается неповторимым звуком, напоминающим бульканье гейзера. Просто это я душу своего лучшего друга. Сергей кряхтит, а ведь несколько секунд назад он спрашивал, понравилось ли мне начало его романа. Каким непредсказуемым бывает этот мир, дружище.

Сегодня со мной вся троица, вся плеяда моих персональных актеров – проводников на дороге в ад. Они хлопают в ладоши умелому построению мизансцены: Сергей на полу, приглушенный свет, льющийся сквозь абажур, переливающийся нож в моей руке, да я, склонившийся над трупом в вызывающей позе современного Геракла (колени напряжены, спина изогнута, каждый мускул выдает нереальную концентрацию персонажа). Так вершится история, господа.

Сальма Хайек произносит совет:

– Надо разукрасить этого гуся!

Мы все смеемся ее неоспоримо удачной шутке, и я разрываю рубашку на теле Сергея. Аккуратно вывожу заветное слово. На мой взгляд, получается миленько, о чем я и сообщаю остальным. Они в ответ:

– Ты делаешь значительные успехи, дорогой. Тебя ждет огромное будущее!

Именно это я сейчас и желал услышать…

…вспышка…

…перед зеркалом я стою, стараясь не упустить всю торжественность момента. Только что я расписал стены квартиры нужными словами, а теперь собираюсь поставить самую жирную точку на собственной груди. Де Ниро вовсю подбадривает меня, сообщая, что больно быть не должно, ведь все сотворенное во имя искусства имеет, в некотором роде, и анестетический характер. Якобы искусство – это боль, но еще и наслаждение, поэтому выходит такая логическая несуразица: боль = искусство = наслаждение. То есть полученная ради искусства боль станет наслаждением, но наслаждение не может быть болью, поэтому я ничего и не почувствую, нанося порезы на свое тело.

Де Ниро в воздухе чертит указательным пальцем, каким образом должны расположиться буквы, но я делаю все по-своему, такой уж человек. Вдруг рука соскальзывает, и третья литера выходит немного небрежной. Это вызывает у Де Ниро короткую вспышку негодования, сопровождающуюся резкими высказываниями в адрес моих художественных талантов.

– Спокойствие, – отвечаю я и дальше: все будет хорошо. Я знаю законы живописи, поэтому буду свято их отрицать, разрушая. Ибо только так зарождается что-то новое. Сожжем и из пепла восстанем.

Это высказывание приходится по душе напарнику, и он благосклонно кивает головой, говоря, что будет, то, мол, будет. Ведь настоящий творец не замыкается на правилах, для него нет понятий дозволенного и недозволенного, черт возьми. Я ведаю Де Ниро об этой идее, а он в ответ, немного помолчав, говорит, что не совсем согласен.

– Понятия эти есть или, по крайней мере, должны быть. Иначе как их нарушать, да?

И так мы проводим всю оставшуюся ночь в разговорах о прекрасном…

…вспышка…

…тот корабль, что мы считали ковчегом, оказался на поверку Титаником, и теперь мы тонем. Промокшая до корней белоснежная шерсть, которая когда-то спасала нас от лютых морозов, тянет на дно, но мы хватаемся за последнюю надежду в виде досок, спасательных жилетов, разломанных столов и стульев из ресторана с первой палубы, пробитых инструментов симфонического оркестра, который до последнего играл на носу корабля. Этих вещей так много, что окружающий океан кажется жидким пространством сломанных предметов. В происходящем определенно есть некий метафизический смысл, думаю я, когда понимаю, что спасательный жилет никак не налезет на большое тело белого медведя. Странно, но ведь мы должны чувствовать себя в воде, как дома, только я почему-то начинаю захлебываться и вижу вдалеке на звездном небе слайд-шоу, где основой для сюжета является моя жизнь.

Я верю, что у нас получится выплыть. Иначе к чему тогда вообще весь этот спектакль?

А Бельмондо затягивает одну из песен Ива Монтана…

…вспышка…

…эх, Никифорыч, какая же мягкая у тебя оказалась голова! Она так легко поддалась атаке обычной стеклянной пепельницы, что мне даже стало как-то неудобно. Ты ведь всегда был таким стойким и сильным, а сейчас лежишь тут, хватая ртом последний воздух, отведенный тебе на этом свете. Прими смерть в качестве подарка на прошедший день рождения, да не брыкайся особо. Хозяином сегодня буду я, и точка.

Я не собираюсь декорировать ни квартиру Никифорыча, ни его самого. К чему? Ведь ты, мой верный друг, был одним из самых лучших, поэтому заслужил лишь несколько тяжелых ударов в височную и затылочную области. Ты кажешься мне этаким участником поневоле, так что уплывай по черной реке спокойным, невинным. Я тебя спас…

…вспышка…

…системный администратор с нескрываемым интересом наблюдает за тем, как я испуганно озираюсь по сторонам, вцепившись пальцами в волосы. Он наверняка не видит Бельмондо, который всячески старается меня подбодрить, внушая:

– Саша, так должно быть. Мы на финишной прямой. Осталось совсем чуток, и все прекратится.

Но мне не дает покоя миллион карликов, заполнивших главный зал компьютерного клуба. Они все столпились плечом к плечу и тычут в меня своими маленькими пальцами. Но хуже всего их громкий смех, который отбойным молотком бьет мне по черепу изнутри. Я готов кричать от бессилия, хватаюсь за рукоятку пистолета, торчащего у меня из-за пояса.

Бельмондо говорит:

– Ни в коем случае! – хватает меня за руку и объясняет: только не сейчас. Сделай это, когда останешься один.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Всем было бы удобнее, если бы я пустил пулю себе в висок, но никто не знает Александра Долохова. Им невдомек, на что я действительно способен. Лишь эта мысль и тешит этого психа, выбегающего из компьютерного клуба. В моей голове только что возник план, согласно которому мне все-таки удастся избежать самого страшного исхода, смерти.

33

Никифорыч всегда удивлял меня тем, что, имея очень приличный достаток, вел весьма аскетичный образ жизни. В то время как мы скупали квартиры и строили особняки, он жил в маленькой двухкомнатной квартирке на окраине города и никогда не позволял себе лишнюю роскошь. Думаю, это было вызвано не прагматизмом, а скорее уникальной самодостаточностью этого человека. Ему хватало себя здорового да минимальной жилплощади, где все было устроено в рамках только его представлений о комфорте.