Белые снега

— Выходит, это твой второй медведь, — сказал Каляч. — Ты стал настоящим охотником.

— Весной можно его старшиной на вельбот ставить, — улыбнулся Кмоль.

— Можно, — согласился Атык.

— Тем более что в этом году нам привезут два новых вельбота с моторами, — добавил Сорокин. — Позавчера радист такую новость получил.

— Рассказал бы нам, как все же происходит разговор по радио, — попросил Каляч. — Многие думают, что радио сродни шаманскому птичьему разговору.

— Я и сам не силен в этой науке, — честно признался Сорокин. — Скажу только одно: ничего шаманского в радио нет. Я уже говорил: и чукча может научиться этому делу. Вот еще немного подучим ребятишек и из них начнем готовить радистов.

— Пэнкок вернется, однако будет он знать разговор по радио? — спросил Каляч.

— Он готовится стать учителем, — ответил Сорокин, — Наверное, радиоразговору его не учат.

— Жаль, — заметил Атык.

Все хвалили мясо, ели с большим удовольствием, и когда гости разошлись, Наргинау призналась, что в яранге не осталось ни кусочка.

— Так надо. Теперь ты — настоящий человек. Говорят, и старшиной на вельботе станешь.

— Милая Настя! — Драбкин привлек Наргинау к себе. — Погоди чуток! Мы тут такую жизнь еще построим! Весь мир дивиться будет!

39

После весенней моржовой охоты пришел пароход с обещанными вельботами. Два были переданы улакскому товариществу, а один в Нуукэн.

Угрюмые скалистые берега отражали новый звук — звук мотора, и теперь в селениях заранее узнавали о возвращении охотников.

Утоюк собирался в море, когда услышал снаружи крик:

— Дым на горизонте!

— Пароход идет!

Новость неслась по Нуукэну быстрее человеческого голоса.

Утоюк оставил копье и заглянул в полог, освещенный керосиновой лампой. Там сидела Лена и читала книгу. В самодельной кроватке из тонких дощечек, переплетенных нерпичьим ремнем, спала девочка.

Утоюк схватил бинокль и вышел на улицу. Окуляры поймали корабль — низкий, со скошенными бортами и необычным носом, глубоко сидящим в воде. Он уже приходил в прошлом году ранней весной, ведя за собой караван грузовых судов. Это был ледорез — специальное судно, способное ломать льды. В этом году караван судов уже месяц назад прошел проливом, и по слухам, дошедшим до Нуукэна, в Колючинской губе из этого каравана застряли во льдах четыре парохода. Не иначе как к ним спешит ледорез «Литке». Теперь Утоюк узнал этот корабль и вспомнил его название. Несколько дней назад из Улака нарочный привез телеграмму, в которой сообщалось, что уголь, для Нуукэнской школы будет доставлен из бухты Провидения ледорезом «Литке».

— Лена, — сказал Утоюк, — это «Литке». Приготовься встречать гостей.

Из всех яранг по крутой тропе к берегу спускались люди. Утоюк крикнул Симикваку и другим своим соседям, чтобы прихватили весла — надо плыть к пароходу.

Прежде чем отправиться на берег, Утоюк заглянул в полог.

— Ты иди, — сказала ему Лена, — мы тебя догоним.

Утоюк поспешил к вельботу.

Выбирая между камней дорогу, он думал о Лене. Сейчас она оденет дочку, погасит огонь в лампе, наденет камлейку и, посадив, как эскимосская женщина, ребенка на шею, начнет спускаться вниз.

Помнится, когда они собирались пожениться, встал вопрос о том, где жить. В Нуукэне к тому времени построили новое школьное здание, и можно было взять под жилье старое. Но Утоюк наотрез отказался переселяться в домик. То есть он был не прочь, но в таком случае просил освободить его от поста председателя Совета.

— Если меня сделали председателем Совета и доверили заботу о людях нашего селения, я обязан думать о том, как улучшить жизнь своих земляков, а не свою собственную. Все теперь видят, что лучше всего жить в деревянном домике с окном и печкой. Это тебе не яранга. И в будущем все эскимосы будут жить так. Но я, как председатель Совета, перейду из яранги в дом последним, когда все жители Нуукэна покинут древнее жилище… В этом, я понимаю, высокая обязанность человека Советской власти.

Лена подумала и сказала:

— Ты прав, Утоюк. Ты поступил как настоящий человек. И я буду жить с тобой в яранге.

— Но ты никогда не жила в яранге, ты не знаешь, что это такое! — возразил Утоюк.

— Раз вы живете, значит, и я смогу, — храбро заявила Лена.

Правда, Утоюку пришлось внести кое-какие усовершенствования в древнее арктическое жилище, прежде чем Лена перешла туда жить. Лена старалась приспособиться к жизни в яранге, чтобы никто не смог упрекнуть ее в том, что она чего-то не умеет или делает не так, как надо.

Утоюк дивился ее упорству и даже вначале пытался ей внушить, что совсем не обязательно самой шить мужу одежду — можно попросить кого-нибудь из соседок. Но Лена научилась не только кроить и шить одежду из оленьих шкур, но и сучить нитки из оленьих жил. Они у нее получались, по словам соседок, крепкими. Говорили, что к этому трудному делу у Лены большие способности. И рожала она под наблюдением эскимосской бабки, которая перерезала пуповину новорожденной каменным ножом из обсидиана и посыпала ранку пеплом от горелой коры плавникового леса, выброшенного волнами на берег Берингова пролива.

Утоюк съездил в Улак, изучил приспособления, сделанные милиционером Драбкиным в яранге Наргинау, и соорудил точно такой же жестяной конус над очагом, сколотил стол и табуретку, чтобы жене удобно было читать и писать.

Жизнь Утоюка удивительно изменилась. Порой, заглядывая в зеркало, которое повесила в яранге Лена, он спрашивал себя: «Ты ли это, Утоюк? Ты женат на белой женщине, у тебя от нее дочь… Мог ли ты когда-нибудь думать об этом?..»

Да и все вокруг поражались этому странному союзу. Пожалуй, впервые белая женщина выходила замуж за местного жителя. И уж совсем необычным казалось то, что Лена старалась приспособиться к жизни эскимосов. Она как бы хотела стать настоящей эскимосской женщиной.

Лена, одетая в цветастую камлейку, медленно спускалась к берегу, держа на плечах девочку. Осторожно ставила ноги, обутые в нарядные летние торбаза из белой мандарки, и пристально всматривалась в водную ширь Берингова пролива и на приближающийся ледокол.

На берегу уже толпились люди. Спущенный на воду вельбот готов был направиться к ледоколу, как только тот бросит якорь.

— Может, поедешь с нами? — спросил Утоюк жену.

— Нет, — ответила Лена. — Здесь, на берегу подожду.

Утоюк прыгнул в вельбот, судно закачалось и устремилось к ставшему на якорь «Литке».

Утоюк сидел на корме и правил. У одного борта ледореза уже готовили штормтрап. Черная громада корабля приближалась, волнуя сердца эскимосских охотников. Не первый раз встречал корабль Утоюк, но все не мог привыкнуть к этой удивительной машине. Восхищение способностью человека построить такую махину, радостный трепет, а в последнее время и теплое чувство благодарности к русским людям за заботу о жителях отдаленных северных селений охватывали его при виде корабля.