Белый отель
Шрифт:
Мы, между прочим, на самом деле развелись. Я слышала, что он женился вторично и после войны переехал в Мюнхен.
Так что, как видите, наша разлука почти не была связана с сексуальными проблемами. Мне всегда было трудно наслаждаться жизнью, зная о тех, кто страдает «по ту сторону холма». А такие всегда найдутся. Я не могу объяснить свои галлюцинации, но знаю, что они странным образом порождались удовольствием (которое я продолжала испытывать). Так же было с Алексеем, и должна признаться, что «экспериментировала» с одним из оркестрантов Оперы вскоре после того, как муж ушел в армию, и испытала с ним то же самое (хотя, конечно, удовольствие было весьма поверхностным и отягощенным чувством вины). Я не лгала, когда говорила, что эти галлюцинации были связаны со страхом забеременеть. Если не ошибаюсь, то сейчас я была бы от них избавлена,
Я также не могу объяснить свои боли. (Они время от времени возобновляются.) Я продолжаю считать их органическими, хотя и необычными, и каждый раз, приходя к врачу, ожидаю услышать, что последние пятнадцать лет страдаю от какой-то заморской болезни груди и яичника! Допускаю, что «астма» в пятнадцатилетнем возрасте могла иметь истерический характер, но все остальное, думаю, нет. Давайте попытаемся взглянуть на это заново. Я потеряла мать, когда мне было пять лет. Это было ужасно; но, как Вы говорите, сироты есть повсюду. Она умерла при невыносимо безнравственных обстоятельствах и очень болезненной смертью. Да, но я могла бы с этим смириться. Найдется ли семья без своей неприглядной тайны? Честное слово, раньше мне не хотелось говорить о прошлом, меня больше интересовало, что происходило со мной тогда и что может случиться в будущем. В какой-то мере это из-за Вас у меня появилась привязанность к греху моей матери, и я навсегда Вам благодарна за то, что Вы дали мне возможность разобраться во всем этом. Но ни на минуту не верю, что это как-то связано с тем, что я корчилась от боли. От этого я была несчастна, но не больна. Наконец, если во мне и есть какое-то бисексуальное начало, то оно не столь явно выражено, чтобы я не смогла с ним с легкостью совладать. В целом я считаю, что моя жизнь была более сносной из-за тесного общения с женщинами.
Что меня терзает, так это вопрос: жизнь – это добро или зло? Я часто думаю о той сцене, которую случайно застала на отцовской яхте. У женщины, которая, как я думала, молилась, было искаженное мукой, испуганное выражение лица, но ее «отражение» было умиротворенным и улыбающимся. Улыбающаяся женщина (скорее всего, это была моя тетя) держала руку на груди моей матери (как будто успокаивая ее, мол, все в порядке, она не против). Но эти лица – по крайней мере, теперь мне так кажется – противоречили друг другу. И должно быть, противоречили самим себе тоже: гримаса была полна радости, а улыбка – печали. Медуза и Церера, как Вы блестяще сказали! Может показаться безумным, но кровосмешение как символ тревожит меня гораздо больше, чем как нечто реальное. Совокупление добра и зла для сотворения мира. Нет, простите меня, то, что я написала, – дико. Бред одинокой стареющей женщины!
С тех пор со мной только раз случился приступ зеркалобоязни. Это произошло, когда я читала о случае «Человека-Волка» с его одержимостью совершать половые сношения more ferarum. (А на самом деле, разве мы далеко ушли от животных?) Между прочим, я его знала. Вернее, понаслышке знала о его семье в Одессе. Упомянутые Вами подробности не оставляют сомнений. Вот почему – можно мне внести предложение? – нет необходимости ссылаться на Одессу как на «город М***». Близких, которых осталось мало, это не обманет. А остальных собьет с толку то, что Вы изобразили меня виолончелисткой (!), за эту маску – спасибо.
История Человека-Волка преследовала меня годами: это что-то вроде мессии нашего века.
По крайней мере, сейчас я с Вами откровенна и от души сожалею, что не была столь же правдива прежде, когда Вы тратили на недостойную пациентку так много своего времени и энергии. Я не могу выразить, как была тронута, узнав, сколько мудрости, терпения и доброты были отданы несчастной, малодушной, лживой молодой женщине. Уверяю Вас, это было небесполезно. Способностью понимать саму себя, которой теперь обладаю, я обязана только Вам.
Желаю Вам успеха в публикации Вашей статьи, если Вы по-прежнему полны решимости это сделать. Хотелось бы, чтобы мое настоящее имя не упоминалось ни при каких переговорах. Если мне будут причитаться какие-то деньги, пожалуйста, отдайте их на благотворительные цели.
Искренне Ваша,
Лиза Эрдман
Лиза почувствовала огромное облегчение, сообщив обо всем, что считала существенным. Она собиралась рассказать ему и о том, что спала с «незначительным» мужчиной в поезде, шедшем из Одессы в Петербург, о своем первом опыте полового сношения и одновременно первом случае галлюцинации; но письмо так разрослось и в нем было так много исправлений прежней лжи, что она испугалась. Еще одно исправление могло оказаться последней каплей; к тому же тот эпизод и в самом деле не был важным, она не могла сказать, что ее когда-либо мучило воспоминание о нем.
Да, было замечательно излить наконец душу. Она с нетерпением ждала ответа. По мере того как проходили дни, потом недели, а ответ от профессора все не поступал, нетерпение начинало сменяться ужасом. Она смертельно оскорбила его. Он в ярости. В самом деле, как может быть иначе? Она заслужила его гнев. Она снова стала задыхаться (но, конечно, не по причине фелляции). Из-за плохого самочувствия ей пришлось расторгнуть три контракта. Однажды утром она уронила поднос с завтраком на полпути между кухней и комнатой тети – ей показалось, что она слышит громоподобный голос Фрейда, осыпающий ее проклятиями.
По ночам она страдала от кошмаров, один из которых заставил ее стонать так громко, что к ней в спальню, опираясь на трость, приковыляла тетя, побледневшая так, что лицо у нее стало одного цвета с ночной рубашкой. Лизе приснилось, что она встретила мужчину, поднимавшегося по лестнице в их квартиру. Сняв фетровую шляпу, он сказал, что он – Человек-Волк и пришел, чтобы отвести ее к Фрейду. Она испугалась, но он был весьма обходителен и объяснил, что Фрейд хочет лишь просмотреть географические названия в рукописи, заменяя инициалы настоящими именами. И вот она пошла с ним, но вместо того, чтобы направиться к дому Фрейда, тот привел ее в какой-то лес. Ему нужна ее помощь, сказал он, показывая несколько порнографических снимков, где девушки мыли полы, стоя на коленях и задрав платье. Только так он получал облегчение – разглядывая эти фотографии. Она серьезно поговорила с ним об этом, и он, казалось, был благодарен ей за помощь. Они были рядом с озером, и она залюбовалась лебедями. Когда она повернулась к мужчине, тот превратился в настоящего волка: волчья голова торчала между его шляпой и длинным обтрепанным черным пальто. Он зарычал, и она бросилась прочь, а он мчался за ней, норовя вцепиться ей в горло. Даже спасаясь бегством, она помнила о том, что заслужила это – письмом Фрейду. Как раз в это время ее растолкала тетя Магда, в белой ночной рубашке и с перепуганным лицом, как у бабушки из «Красной Шапочки».
Когда же наконец ответ пришел, то лишь несколько часов спустя Лиза набралась мужества, чтобы вскрыть конверт. У нее тряслись руки, когда она разворачивала письмо. И она морщилась от боли, читая его (но было это в основном из-за абзаца, посвященного его внуку). И пунцово покраснела, когда он упомянул ее описку, мучительно стараясь вспомнить контекст, который напрочь забыла. В общем, письмо все же оказалось более милосердным, чем она заслуживала.
Берггассе, 19
18 мая 1931.
Дорогая фрау Эрдман,
Спасибо за Ваше письмо от 29 марта. Я, конечно, нашел его очень интересным, и не в последнюю очередь благодаря Вашей описке: «может, я и была» вместо «может, он [мой отец] и был». Но все же она не настолько забавна, как ошибка, сделанная одним из моих английских корреспондентов, выразившим мне сочувствие по поводу «злополучного еврея» (jew) вместо «злополучной челюсти» (jaw). Косвенным образом это является причиной моей задержки с ответом – я имею в виду челюсть. Мне пришлось перенести еще одну операцию на ней, и, боюсь, я совсем запустил свою переписку.
Рад узнать, что с Вами и Вашей тетей все в порядке. Отвечая на Ваш вопрос, сообщаю, что мой маленький внук Гейнц умер, когда ему было четыре года. С ним из моей жизни ушла способность любить.
Теперь о главном. Я склоняюсь к тому, чтобы опубликовать статью в том виде, в каком она есть, несмотря на все недостатки. Мне бы хотелось, если позволите, добавить постскриптум, где бы были представлены и обсуждены Ваши позднейшие признания. Мне, видимо, придется подчеркнуть, что врач должен верить пациенту в той же мере, в какой пациент должен доверять врачу.