Белый шум

Лестрейндж лежала, съежившись под тонким покрывалом. Ее колотила жуткая дрожь, и Невиллу стало страшно. Он в два шага пересек комнату, решительным движением развернул Лестрейндж и влил ей в глотку половину зелья. Она дернулась, вытянулась в струну и закричала. Невилл отшатнулся, опасаясь, что сделал что-то не так.

— Нет! — кричала Лестрейндж, и от этого пронзительного вопля звенело в ушах. — Нет, не трогай! Не трогай! Не смей!

— Лестрейндж, — тихо позвал Невилл. — Лестрейндж, кого не трогать?

— Не трогай его! Нельзя! Нет! — она взвыла, и слова слились в один нечленораздельный визг. Лестрейндж выгибало дугой, она металась по постели, царапала лицо длинными грязными ногтями, молотила ногами по кровати, и снова кричала. Невилл попытался тронуть ее за плечо, разбудить, прекратить это хоть как-то, но не смог к ней подобраться.

— Нет! — снова взвизгнула Лестрейндж, съежилась и зарыдала во сне. Ее плечи сотрясались, и Невилл понял, что ему ее жаль. Было странно испытывать жалость к ее черной, опустившейся душе, но видимо там, на самых дальних закоулках памяти, жило что-то, чего она боялась, что она хотела бы предотвратить, и во сне это приходило к ней снова и снова.

Невилл Грубо толкнул ее, заставив проснуться.

— Что? Что случилось? — Лестрейндж резко села на кровати и обвела комнату шальным взглядом. Она напоминала встрепанную птицу, всклокоченную и ничего не понимающую.

— Я, — Невилл замялся, — я принес настойку. От простуды.

— О, малыш Лонгботтом, оставь себе, — она расхохоталась, глядя на протянутый пузырек. — Это ты у нас привык к бабушкиным носочкам и микстуркам, а я как-нибудь обойдусь и без этого. Обходилась же при жизни.

Невилл подавил в себе желание запустить в нее чем-то тяжелым и в сотый раз за этот бесконечный день мысленно повторил мантру о спасении души. Пока он предавался этим мыслям, Лестрейндж снова уснула, завернувшись в одеяло. Он отошел к окну, бестолково покручивая в пальцах пузырек, и принялся рассматривать черные голые стволы деревьев, видневшиеся вдали.

Через полчаса тишину комнаты вновь разрезал крик. Лестрейндж крутилась, беспорядочно размахивала руками и ногами, визжала и выла, отчего сердце Невилла сжало словно железными обручами.

— Это для ее же блага, — прошептал он и направил на нее палочку. — Агуаменти.

Лестрейндж вскочила с кровати и непонимающе уставилась на Невилла.

— Тролль с палочкой! Мелкий гоблин! — в ее глазах плясали искры гнева, и он поспешил оправдаться.

— Проверял заклинание, — Невилл повел палочкой, высушивая ее одежду. — Если мы застряли тут надолго, нужно будет как-то мыться. Да и вообще без воды даже за чертой смерти как-то непривычно.

Лестрейндж выругалась, отвернулась и вновь провалилась в сон.

Прошло не больше часа, когда Лестрейндж завопила снова. Она каталась по кровати, а ее визг, казалось, заполнил все пространство комнаты. Вид встрепанной, бьющейся в истерике женщины не вызывал ничего кроме жалости и необъяснимого желания утешить.

Невилл вздрогнул, обошел кровать, прилег на свою половину и притянул Лестрейндж к себе, баюкая, как маленького ребенка, которому приснился страшный сон. Она странно дернулась и расслабилась, задышав легко и спокойно, как самый обычный человек, который видит обычные сны.

Всю ночь Невилл не сомкнул глаз. Он боялся проснуться от ее криков, опасался, что кошмар вернется, поэтому остаток ночи пришлось провести лежа на спине, одной рукой прижимая к себе Лестрейндж, а другой гладя ее по жестким, спутанным волосам. Глядя в пыльный потолок, заросший паутиной, Невилл размышлял о том, что ей пришлось пережить в Азкабане. Он никак не мог понять, какие воспоминания для нее, привыкшей к жестокости и обожающей пытки, могли бы быть страшными, какие кошмары пробуждали дементоры в ее душе. Невилл предположил, что в тюрьме Лестрейндж была в плену того сна, который снился ей этой ночью, и понял, что никогда не решится спросить об этом напрямую.

Утро в этом месте было странным. Серость за окном просто стала чуть светлее. Лестрейндж заворочалась и что-то забормотала, и Невилл торопливо встал с кровати и отошел к окну.

— Лонгботтом, — она смотрела затуманенным после сна взглядом. — А я-то уже успела понадеяться, что это был просто ночной кошмар.

«У тебя были кошмары, но это не имеет ко мне ни малейшего отношения», — хотел сказать Невилл, но не стал. Тогда пришлось бы рассказывать и все остальное, а к этому ни он, ни она пока не были готовы. Может, когда-нибудь потом, когда Невилл поймет, что для нее будет искуплением, он сможет описать эту ночь во всех ее темных красках. Сможет сказать, что в какой-то момент испугался за нее. Но не сейчас.

— Я собирался выпить горячего шоколаду, — проговорил Невилл, стараясь казаться бодрым, но Лестрейндж, похоже, ни капли не волновало его состояние.

— Отлично, — она взмахнула руками. — Я окончательно сошла с ума и иду пить горячий шоколад с малышом Лонгботтомом в какой-то троллевой дыре в загробном мире.

Невилл даже представить не мог, как она отреагировала бы на его рассказ о минувшей ночи, и потому поспешил прочь из комнаты. Лестрейндж шла за ним, шлепая босыми ступнями по дощатому полу.

— Объясни мне, ты, — она ткнула пальцем в бармена, и тот неприязненно поежился, — мы, вроде, уже умерли. Так какого гиппогрифа нам нужна еда и питье?

Бармен засмеялся и подвинул к ней чашку горячего шоколада.

— Видите ли, мадам, — он улыбнулся, — даже самая прекрасная посмертная награда, даже самая волшебная станция станет чуточку лучше, если там будет самая вкусная еда и самое изысканное питье. Так же и на черных перегонах — душам полагается та еда, которую они заслужили.

— А здесь? — с интересом спросил Невилл. — Здесь еда самая обычная. Не помои, но и не изысканные блюда.

— На станции искупления, — бармен прокашлялся, — души еще проживают свои земные жизни. Им может быть тепло или холодно, они чувствуют голод и жажду, они могут заболеть. Все потому, что эта станция более всего связана с земной жизнью, с вашими поступками и желаниями, с вашим бездействием и безразличием.

— Но ведь это стоит денег? — неожиданно сообразил Невилл. — У нас, признаюсь, их нет.

— Это не стоит ни гроша, потому что эта гостиница — мое искупление. Бесконечное искупление. При жизни я слишком мало интересовался людьми, даже близкие были для меня дешевле самой мелкой монетки. И вот, я здесь, вынужден быть помощником для всех душ, что приходят сюда, и не имею с этого ни кната.