Берегите солнце

Перед Подольском я остановил батальон: люди устали и проголодались. Они устали не столько от скорого и нелегкого перехода, сколько от того впечатления, которое производила дорога.

По шоссе и его обочинам медленно, горестно и устало брели беженцы. Видно было, что многие из них шли издалека: из-под Курска, Орла, Тулы. Несмотря на усталость и лишения, эти люди чувствовали себя счастливыми: оторвавшись от родных гнезд раньше других, они успели прийти в Подмосковье, к самой столице — в безопасность. Другие, такие же, как они, были настигнуты в пути немецкими войсками, и им выпала лихая судьба вернуться по домам, в оккупацию, в неволю…

Беженцы торопились. Печать торопливости и тревоги лежала на лицах, ощущалась во всех действиях людей.

В дороге их обстреливали с самолетов. Раненых они оставляли в попутных деревнях, убитых хоронили на первых попавшихся погостах, а то и прямо в чужом и пустынном поле… Утомленные лошади едва везли подводы со скарбом, с женщинами, ребятишками. Если падала лошадь, впрягались в повозки люди. По опушкам вдоль дороги старики, подростки и девчонки гнали скот, целые стада колхозных коров, свиней, овец…

Беженцев обгоняли грузовики с ранеными бойцами, а к фронту, гремя на выбоинах, мчались машины с боеприпасами. Шоферы нещадно матерились, если беженцы со своими возами забивали проезжую часть и приостанавливали движение.

Бойцы нашего батальона, видя этих людей, с таким упорством уходящих на восток, понимали, какая страшная, дьявольски беспощадная сила накатывалась на нас, подступая к самому сердцу страны…

Батальон остановился. Ветер понес вдоль дороги дымок походных кухонь и вкусный запах горячей пищи. Бойцы, гремя котелками, выстраивались в длинные очереди, из-под полы светились фонарики; получив порцию, отодвигались в полумглу, садились прямо на дорогу, спустив ноги в кювет, ужинали…

Я прошел к штабной машине, отыскал лейтенанта Тропинина, велел пригласить комиссара Браслетова, который двигался с третьей ротой, замыкая колонну.

Мы залезли в кузов, накрылись брезентом, и Тропинин включил фонарик. Круглое световое пятно резко выступило на карте. Лейтенант докладывал свои соображения о дальнейшем движении батальона: двигаться проселочной дорогой параллельно основному шоссе, чтобы избежать налетов вражеской авиации. Использовать для марша ночное время.

Доводы Тропинина показались мне убедительными.

Командиры рот тоже согласились с предложением лейтенанта, и мы вскоре разошлись: надо было торопиться.

Мы продвигались спешным маршем, в тревожных шорохах, в настороженной темени, дорога и ночью шила лихорадочной жизнью, учащенно пульсируя… В опустевшем прифронтовом Подольске, как только выбрались на крутую гору, грянула еще раз лихая и отчаянная песня бойцов первой роты. Удивленные патрульные, забежав вперед колонны, осветили меня и Чигинцева фонариками, и один из них, полный и мордастый, проговорил с насмешкой:

— Помирать — так с песней, да?

— Почему же помирать? — спросил я, отстраняя их с пути.

За городом отчетливее стали заметны зарева пожаров. Они дрожали над землей, то затихая, то разгораясь вновь, накаляя небо до щемящей душу красноты.

На ночлег остановились неподалеку от небольшой деревушки, в лесу. Бойцы, наскоро наломав еловых веток на подстилку, валились и засыпали. Чертыханов откуда-то притащил брезент, шуршал им, расстилая.

— Ложитесь, товарищ капитан, — сказал он вполголоса. — А то не успеете отдохнуть. Дождь пойдет — не беда, есть чем укрыться.

— Ты ложись, спи, а я отлучусь ненадолго.

Прокофий тотчас вскочил и молча пошел впереди меня.

— Вы плутать будете в темноте, а я знаю, где они находятся, — сказал он, отгадав мое намерение. — Идите за мной.

Он вел меня по влажной пожухлой траве, огибая темные колючие ели, незаметные для глаза пни, спящих вповалку бойцов.

— Осторожно, елка, глаза выколоть может, — предупреждал он негромко. Здесь пень, не споткнитесь. А это сонное царство — храпят богатыри, как по нотам…

Два раза нас отрывисто и приглушенно окликали часовые:

— Кто идет?

— Свои, — так же отрывисто отзывался Чертыханов и, проходя мимо, напоминал: — Не усни смотри…

Приостановившись возле белого ствола березы, он указал в темноту.

— Видите повозку? — Я ничего не видел во тьме, как ни вглядывался. — А слышите, как лошадь сеном хрустит? Это их повозка. Я вас тут подожду…

Распряженная лошадь жевала, похрустывая, сено. В повозке, закрытые брезентом, спали Нина и дядя Никифор. Солдат, запрокинувшись, прерывисто всхрапывал. Нина спала тихо, голова ее была накрыта полой шинели. Я притронулся к выбившейся прядке волос, влажной от росы. Я хотел уйти, чтобы не потревожить ее, но Нина, не отнимая от лица шинели, спросила тихо:

— Дима, это ты?

— Да. Я тебя разбудил?

— Я сама проснулась, как только ты подошел. Сердце два раза стукнулось, точно в дверь… Мое сердце тебя узнает.

Я рассмеялся:

— Выдумщица ты!

— Правда же! Ты сегодня утром подходил к нам, к нашей подводе, еще там, на Бронной?

— Подходил.

Нина осторожно, чтобы не разбудить солдата, выбралась из-под брезента и спрыгнула на землю.

— Вот видишь! Сердце подсказало, что ты смотришь на меня. Я боялась обернуться, а вдруг тебя нет…

Солдат повернулся в повозке и сонным голосом предупредил:

— Нина, далеко не отходи — ночь…

— Я здесь, Никифор Иванович, — отозвалась Нина.

Мы отдалились от повозки на несколько шагов.

— Ты устала? — спросил я.

— Отчего мне уставать? — сказала она. — Захочется — иди пешком, надоест — садись на повозку… Раненых после налета перевязали, погрузили на попутные машины. Вот и все. А как ты, Дима?

— Все пока хорошо. О тебе думаю. Иногда жалею, что взял с собой.

— Что мне сделать такое, чтобы ты не думал обо мне, не беспокоился? Неужели тебе не хорошо оттого, что мы вместе? Война нас сблизила и обручила. Как же мы можем расстаться? Нас разлучит только смерть — твоя или моя!

Она все говорила, перескакивая с одного на другое, торопливо, точно старалась победить в себе не то смущение, не то отчаянное душевное смятение.

— Знаешь, теперь, когда прошлая жизнь осталась где-то позади, далеко-далеко, мне она стала казаться какой-то розовой, как весеннее утро без единого облачка. Обиды, которые тогда казались значительными и глубокими, теперь выглядят просто смешными и ничтожными.