Беседы
Шрифт:
КНИГА IV
1. О свободе
Свободный это тот, кто живет так, как желает, кого нельзя принудить, кому нельзя помешать, кого нельзя заставить, чьи влечения неподвластны препятствиям, стремления достигают успехов, избегания не терпят неудач. Так кто же хочет жить совершая ошибки? – Никто. – Кто хочет жить обманываясь, поступая опрометчиво, несправедливым, распущенным, жалующимся на свою судьбу, низким? – Никто. – Следовательно, никто из дурных людей не живет так, как желает. Стало быть, никто из них и не свободный. А кто хочет жить печалясь, страшась, завидуя, жалея, стремясь – и терпя неуспех, избегая – и терпя неудачу? – Ни один человек. – Так имеем ли мы кого-нибудь из дурных людей живущим без печалей, живущим без страхов, не терпящим неудач, не терпящим неуспехов? – Никого. – Следовательно, – и не свободным.
Если все это услышит какой-нибудь бывший дважды консулом, то если ты добавишь: «Но ты-то мудрый человек, к тебе нисколько не относится все это», он простит тебе. А если ты скажешь ему всю правду: «Что касается того, будто сам ты не раб, то ты ничем не отличаешься от трижды проданных» 512 , чего иного, как не побоев, должен ты ожидать? «Да как это, – говорит, – я раб? Отец мой свободный, мать свободная, ни у кого нет купчей на меня. Но я и сенатор, и друг цезаря, и был консулом, и у меня много рабов». – «Прежде всего, милейший сенатор, пожалуй, и отец твой был рабом такого же рода, как ты, и мать, и дед, и подряд все предки. Ну а если даже, в лучшем случае, они и были свободные, какое это имеет отношение к тебе? Какое, в самом деле, если они были благородные, а ты неблагородный, если они были бесстрашные, а ты малодушный, если они были воздержные, а ты распущенный?» – «И какое, – говорит, – это имеет отношение к бытью рабом?» – «По-твоему, делать что-то против своей воли, по принуждению, со стенаньями никакого не имеет отношения к бытью рабом?» – «Это-то пусть так, – говорит. – Но кто может принудить меня, кроме цезаря, господина всех?» – «Итак, одного своего хозяина ты и сам признал. А что он равно всех, как ты говоришь, господин, пусть это тебя нисколько не утешает, – знай, что ты из большого дома 513 раб. Вот так и никопольцы кричат: „Клянемся счастливой судьбой цезаря, мы свободные!" 514 Однако, если тебе угодно, цезаря пока оставим, а ты вот что мне скажи: никогда не был ты влюблен в кого-нибудь?
512
…трижды проданных… – . Неясно, что имеет в виду Эпиктет. В греческом (и латинском) языке наречие «трижды» часто употребляется просто для усиления понятия. Есть и прилагательное – «трижды проданный» – раб в третьем поколении, потомственный раб). Едва ли Эпиктет имеет в виду римский институт «отцовской власти», по которому отец имел власть над жизнью и свободой детей; освобождение сына от власти отца возможно было в единственном случае, если отец трижды продавал сына в рабство (после первой и второй продажи сын, получив свободу, опять оказывался под отцовской властью),- это был в действительности формальный акт (так называемая эманципация).
513
…из большого дома… – . «Дом» – здесь, по-видимому, в смысле римской «фамилии» (как совокупности всех домочадцев, включая рабов, под властью главы, «отца фамилии»). «Большой дом» – или фамилия цезаря или скорее вся римская держава, где все подчинены цезарю.
514
Никополь (см. примеч.2 к I, 9) имел статус свободного города, с внутренней автономией, как Афины, Спарта и некоторые другие города в римских провинциях. См. еще примеч. 1 к III, 7.
Девчонка
говорит, -
дрянная в рабство ввергла совсем меня,
Кого и враг ни один никогда не в силах был 515 .
Несчастный ты, раз ты раб и девчонки, да еще дрянной девчонки! Так что же ты еще называешь себя свободным? А что ты упоминаешь свои военные походы? Затем он требует меч и негодует на не дающего из доброжелательности к нему, посылает подарки ненавидящей его, просит, плачет, а при незначительном успехе снова возносится. ‹… › 516
515
Из недошедшей комедии Менандра «Ненавидимый» (сохранились только отрывки – см.: Менандр. Комедии. Фрагменты. М., 1982, с. 193, здесь переведено «Ненавистный»). Трасонид – воин, главное действующее лицо комедии. Гета – его раб. Девчонка – Кратия. Трасониду, после военной операции на острове Кипре, досталась молодая пленница Кратия (или он купил ее), дочь свободных родителей. Он влюбляется в нее, но она ненавидит его (отсюда название комедии) и отвергает его любовь, так как, увидев у него меч, принадлежавший ее брату, думает, что Трасонид убил его. Трасонид не хочет применять насилия, хотя она в его власти, но все его старания добиться ее любви остаются безуспешными, и он страдает. Однако приезжает отец Кратии, который ищет повсюду своих детей, в конце концов все выясняется и приходит к счастливому концу/
516
Предложение § 23 испорчено.
А посмотри, как мы пользуемся понятием о свободе по отношению к животным. Держат прирученных львов в клетках, кормят их, некоторые возят с собой. И кто назовет этого льва свободным? А разве, чем изнеженнее у него жизнь, тем она не более рабская? А какой лев, будь он наделен способностью осознавать и мыслить, желал бы быть одним из этих львов? Ну а вот эти птахи, когда их поймают и держат в клетках, какие терпят страдания, пытаясь улететь? И некоторые-то из них скорее гибнут от голода, чем выдерживают такую жизнь, ну а те, которые выживают, едва, с трудом выдерживают ее и чахнут, и если находят хоть какое-то отверстие, то вылетают. Так они стремятся к природной свободе и к тому, чтобы быть независимыми и неподвластными помехам И чем тебе плохо здесь? «Что ты такое говоришь! Я по своей природе рождена летать куда хочу, жить под открытым небом, петь когда хочу. Ты лишаешь меня всего этого, и говоришь: „Чем тебе плохо?"»
Поэтому только тех среди живых существ назовем мы свободными, кто не сносит плена, но как только попадает в плен, тут же избавляется от него своей смертью. Так и Диоген где-то говорит, что единственное средство к свободе- это с легкостью идти на смерть, и он пишет царю персов: 517 «Поработить город афинян ты не можешь, точно так же, – говорит он, – как рыб». – «Как это? Да разве я не схвачу их?» – «Если схватишь, – говорит он, – они тотчас, оставив тебя, сгинут, именно как рыбы. Ведь и какую из тех ни схватишь, она умирает. Если и эти, схваченные, будут умирать, что толку тебе в твоей военной подготовке?» Вот слово свободного человека, серьезно исследовавшего существо дела 518 и, как это естественно, нашедшего его. А если ты ищешь его не там, где оно есть, что же удивительного, если ты никогда не находишь его?
517
…персов… – предлагается конъектура «македонян» (т. е. имеется в виду Филипп или Александр, – см. примеч. 7 к II, 13). – Сохранились письма, приписываемые Диогену; вероятно, в распоряжении Эпиктета таких писем было больше.
518
…слово… – ; …существо дела… – . Неясно, случайно ли здесь такое сочетание, или это термины стоической логики (см. примеч. 1 к I, 29).
Раб, вот, молится о том, чтобы его отпустили на свободу. Почему? Думаете, потому, что он жаждет отдать деньги сборщикам двадцатины? 519 Нет. Потому, что он представляет себе, будто до сих пор он испытывает препятствия и неблагоденствует из-за того, что не достиг этого. «Если я буду отпущен, – говорит он, – сразу же совершенное благоденствие, я ни на кого не обращаю внимания, со всеми говорю как равный и подобный, отправляюсь куда хочу, иду откуда хочу и куда хочу». И вот, он уже вольноотпущенник, и сразу же, не имея где взять поесть, он ищет, к кому бы подольститься, у кого бы пообедать. Затем он или зарабатывает телом и терпит ужаснейшие страдания, и если найдет себе какую-нибудь кормушку, впадает в рабство гораздо тяжелее прежнего, или даже если разбогатеет, он, человек неотесанный, влюбляется в девчонку, и терпя злополучие, рыдает и тоскует по рабству. «Да чем мне было плохо? Другой одевал меня, другой обувал меня, другой кормил, другой ухаживал за мной во время болезни, я немного служил ему. А теперь, несчастный я, какие терплю я страдания, находясь в рабстве у многих вместо одного! Однако если я получу, – говорит он, – всадническое кольцо 520 , тогда-то я заживу благоденственнейшей и счастливейшей жизнью». Сначала, для того чтобы получить, он претерпевает все то, чего стоит. Затем, когда получит, – опять все то же самое. Затем он говорит: «Если отслужу военные походы, – я избавился от всех зол». Он отправляется в военный поход, претерпевает все, что висельник, и тем не менее требует второго похода и третьего 521 . И вот, когда в довершение всего он станет сенатором, тогда он становится рабом, входящим в собрание, тогда он попадает в прекраснейшее и блистательнейшее рабство.
519
См. примеч. 8 к И, 1.
520
…всадническое кольцо… – (букв.: «кольца», но здесь подразумевается всадническое кольцо). Право ношения золотого кольца (ius anuli aurei) вначале было привилегией только сенаторов. С конца II в. до н. э. это право было предоставлено и всадническому сословию, а во время принципата золотое кольцо стало отличительным знаком только всадников. Внешним отличием сенаторов от всадников была широкая пурпурная полоса на тоге, тогда как у всадников была узкая полоса (см. примеч. 2 к I, 24). Всадник мог занимать высшие государственные должности (магистратуры) только после так называемых «трех всаднических походов» (см. примеч. 2 к II, 14). Вольноотпущенник получал ограниченные гражданские права, поэтому не мог занимать государственные должности. Со времени принципата принцепсы иногда жаловали своим вольноотпущенникам «право золотого кольца», и тем самым вольноотпущенник переходил во всадническое сословие, и тогда он мог, как всадник, отслужив три похода, занимать государственные должности, и в случае успеха, в завершение стать сенатором.
521
См. примеч. 2 к II, 14.
Пусть не будет глупцом, пусть узнает, – то, что говорил Сократ, – в чем сущность каждого явления 522 , и не необдуманно применяет общие понятия к частным случаям. В том ведь и заключается причина всех зол у людей, что они не умеют применять общие понятия, одинаковые у всех, к частным случаям. А одни из нас мнят, что она заключается в том-то одном, другие – в том-то другом. Один – в том, что он болен. Отнюдь, но – в том, что он не умеет применять общие понятия. Другой – в том, что он нищий, этот – в том, что у него суровый отец или мать, тот – в том, что цезарь немилостив к нему. А она заключается в одном только том, что не умеют применять общие понятия. И в самом деле, у кого нет общего понятия о зле, что оно причиняет вред, что его следует избегать, что от него всячески следует избавляться? Между общим понятием у одного и другого нет противоречия, но оно возникает тогда, когда дело доходит до применения. Так в чем же заключается вот это зло, которое причиняет вред и которого следует избегать? Он говорит, в том, что он не друг цезаря. Значит, он сбился, ошибся в применении, затрудняется, ищет то, что не имеет никакого отношения к цели, потому что достигни он того, чтобы быть другом цезаря, тем не менее искомого он не достиг бы. Ведь чего именно ищет всякий человек? Стать стойким, стать счастливым, делать все так, как он хочет, не испытывать помех, не испытывать принуждений. Так вот, когда он становится другом цезаря, перестает ли он испытывать помехи, перестает ли испытывать принуждения, стоек ли, благоденствует ли? У кого нам спросить? Кому можем мы поверить больше, чем самому тому, кто стал этим другом? Выйди на середину и скажи нам: когда ты безмятежнее спал, сейчас или до того, как стал другом цезаря? Тотчас слышишь: «Перестань, ради богов, потешаться над моей душой 523 . Ты не знаешь, какие терплю страдания несчастный я! Сон и не приходит ко мне, но другой придет и говорит, что он уже пробудился, он уже выходит. И вот – смятения, и вот – беспокойства». Ну а обедал ты когда с большим довольством, сейчас или прежде? Послушай его, и об этом что он говорит: что если он не приглашен, то мучительно переживает, а если приглашен, то обедает, как раб у господина, при этом все время настороже, как бы не сказать или не сделать какой-нибудь глупости. И чего он, по-твоему, страшится? Как бы его не высекли, как раба? Куда ему так просто! Но, как подобает такому высокопоставленному человеку, другу цезаря, как бы ему не лишиться головы. А мылся ты когда безмятежнее? А упражнялся ты когда с большим досугом? В общем, какою предпочел бы
ты жить жизнью, нынешней или тогдашней? Я могу поклясться, что никто не бывает настолько неосознающим или неправдивым, чтобы не сетовать на свои несчастья тем горше, чем более близкий он друг цезаря.522
См.: Ксенофонт, Воспоминания о Сократе, IV, 6, 1.
523
… душой. – , рукописное чтение. В изданиях принята конъектура («судьбой», «участью»).
– Ну когда ни цари так называемые не живут так, как хотят, ни друзья царей, кто же еще свободные? – Поищи, и найдешь. У тебя ведь есть возможности от природы для нахождения истины. А если ты сам не в состоянии исходя лишь из них найти следствия, послушай исследовавших. Что они говорят? Благо ли, по-твоему, свобода? – Величайшее. – Так может ли кто-нибудь, достигая величайшего блага, быть в злосчастии или в злополучии? – Нет. – Так, значит, кого бы ты ни увидел злосчастным, неблагоденствующим, сокрушающимся, смело заявляй, что он не свободный. – Заявляю. – Итак, от купли и продажи и такого рода сделок в приобретении 524 мы уже отошли. Ведь если ты правильно согласился со всем этим, значит, будь то в злосчастии и великий царь 525 , он не свободный, будь то и мелкий, будь то и лицо консульского звания, будь то и бывший дважды консулом. – Допустим. – Так ответь мне еще и на то: нечто великое ли и благородное и замечательное, по-твоему, свобода? – Как же иначе? – Так возможно ли, достигая чего-то столь великого и замечательного и благородного, быть низким? – Невозможно. – Так, значит, когда ты увидишь кого-то низкопоклонничающим перед другим или льстящим вопреки своему представлению, его тоже смело называй не свободным, и не только если он ради жалкого обеда делает это, но и если ради провинции, и если ради консульства. Но тех ты называй мелкорабами, поскольку они ради чего-то мелкого делают это, а этих, как они и стоят того, – великорабами. – Допустим и это. – А есть ли, по-твоему, свобода нечто независимое и самостоятельное? – Как же иначе? – Так, значит, всякого, помешать кому и принудить кого зависит от другого, смело называй не свободным. И не смотри ты мне на его дедов и прадедов и не ищи купли и продажи, но если услышишь, как он изнутри и проникновенно говорит: «Господин», то, даже если перед ним шествуют двенадцать ликторов 526 , называй его рабом. И если услышишь, как он говорит: «Несчастный я! Какие терплю я страдания!», называй его рабом. Словом, если увидишь его оплакивающим, жалующимся, неблагоденствующим, называй его рабом в претексте 527 . Ну а если он ничего этого не делает, пока еще не называй его свободным, но ознакомься с его мнениями, не подвластны ли они принуждениям, не подвластны ли помехам, не подвластны ли неблагоденствию. И если найдешь его таким, говори, что он раб в дни отдыха от работ во время Сатурналий 528 . Говори, что господин его в отъезде: вот явится, и тогда ты узнаешь, какие он терпит страдания. – Кто явится? – Всякий, кто имеет власть над тем, чего он хочет, и может предоставить это или отнять. – Значит, это вот таким образом у нас много господ? – Вот таким образом. Ведь прежде, чем они, у нас господа – вещи. А их много. Поэтому неизбежно и имеющие власть над ними должны быть господами. Право же, самого цезаря никто не страшится, но мы страшимся смерти, изгнания, изъятия имущества, тюрьмы, лишения гражданских прав. И не цезаря любят (разве только если он весьма достойный), но богатство любим мы, трибунат, претуру, консульство. Когда мы все это любим, ненавидим, страшимся, неизбежно имеющие власть над этим должны быть нашими господами. Поэтому мы и поклоняемся им как богам. Ведь у нас есть понятие, что имеющее власть над величайшей пользой – божественно. Затем мы неправильно подводим под это как меньшую посылку: он имеет власть над величайшей пользой. Неизбежно и заключение из этих посылок должно быть выведено неправильно.
524
…и такого рода сделок в приобретении… – (здесь значение слова неясно). Т. е. имеется в виду приобретение рабов в буквальном смысле.
525
Здесь, вероятно, имеется в виду не персидский царь (см. примеч. 10 к II, 22), а вообще царь большого царства, поскольку ниже говорится о «мелком» царе, царьке.
526
Такое число ликторов полагалось для консулов. Ликторы – служители высших магистратов (высших должностных лиц) с пучком прутьев в руке, сопровождавшие их во время их выхода.
527
Претекста – см. примеч. 2 к I, 24.
528
Сатурналии – италийский праздник в честь бога Сатурна, при котором был золотой век. Во время этого праздника, справлявшегося с 17 по 23 декабря, прекращали всякую работу (в школах устраивались каникулы) и веселились. В эти дни хозяева угощали рабов за своим столом и даже иногда прислуживали им, как бы меняясь ролями, в знак того, что в золотом веке все были равны.
Так что же именно делает человека неподвластным помехам и независимым? Ведь ни богатство не делает, ни консульство, ни провинция, ни царская власть, но должно быть найдено нечто иное. Что же именно делает его в письме неподвластным помехам и неподвластным препятствиям? – Знание письма. – А что – в игре на кифаре? – Знание игры на кифаре. – Следовательно, и в жизни – знание жизни. Ну, в общем это ты слышал. А рассмотри это и применительно к частным случаям. Возможно ли домогающемуся чего бы то ни было, что зависит от других, быть неподвластным помехам? – Нет. – Возможно ли ему быть неподвластным препятствиям? – Нет. – Следовательно, невозможно ему и быть свободным. Так смотри: ничего ли нет у нас, что зависит только от нас, или все зависит, или то-то зависит от нас, а то-то от других? – Что ты имеешь в виду? – Когда ты хочешь, чтобы тело было целым и невредимым, от тебя ли зависит это или нет? – Не от меня. – А чтобы было здоровым? – Тоже нет. – А чтобы было красивым? – Тоже нет. – А чтобы жило или 529 умерло? – Тоже нет. – Следовательно, тело есть чужое, подвластное всему более сильному. – Допустим. – А от тебя ли зависит иметь землю когда хочешь, на сколько хочешь и какую хочешь? – Нет. – А молоденьких рабов? – Нет. – А плащи? – Нет. – А домишко? – Нет. – А лошадей? – Из таких вещей – ничто. – А если ты хочешь, чтобы твои дети жили во что бы то ни стало, или жена, или брат, или друзья, от тебя ли зависит это? – Тоже нет. – Так нет ли у тебя ничего независимого, того, что от тебя только зависит, или есть у тебя что-то такое? – Не знаю. – Так смотри вот таким образом и рассмотри это. Может ли кто-нибудь заставить тебя согласиться с ложным? – Никто. – Следовательно, в вопросе о согласии ты неподвластен помехам и неподвластен препятствиям. – Допустим. – Ну а влечься к тому, к чему ты не хочешь, может ли кто-нибудь принудить тебя? – Может. Ведь когда он угрожает мне смертью или оковами, то принуждает меня влечься. – Так если ты с презрением будешь относиться к тому, что умрешь, и к тому, что будешь закован, станешь ли ты еще обращать внимание на него? – Нет. – Так твое ли это дело с презрением относиться к смерти, или не твое? – Мое. – Значит, твое дело и влечься. Или не твое? – Допустим, мое. – А невлечься к чему-то? Твое дело и это. – Что же, если тот, когда у меня будет влечение погулять, помешает мне? – Чему твоему помешает он? Разве согласию? – Нет, но бренному телу. – Да, как камню. – Допустим. Но я-то уже не гуляю. – А кто тебе сказал: «Гулять это твое дело, неподвластно помехам»? Я ведь то говорил, что неподвластно помехам – только влечься. А там где требуется тело и его содействие, ты давно слышал, что ничто не есть твое. – Допустим и это. – А стремиться к тому, к чему ты не хочешь, может ли кто-нибудь принудить тебя? – Никто. – А ставить перед собой цели или намереваться, или, словом, пользоваться возникающими представлениями? – Тоже нет. Но когда я буду стремиться, он помешает мне достичь того, к чему я стремлюсь. – Если ты будешь стремиться к чему-то тому, что твое и что неподвластно помехам, как помешает он тебе? – Никак. – Так кто же тебе говорит, что стремящийся к чужому неподвластен помехам? – Так, значит, к здоровью мне не стремиться? – Отнюдь, и вообще ни к чему чужому. Ведь что не от тебя зависит обрести или сохранить, когда ты хочешь, это есть чужое. Подальше от него не только руки, но прежде всего стремление. А иначе ты, значит, сдался в рабство, заложил голову, чем бы ты ни стал дорожить из того, что не твое, к чему бы ты ни стал испытывать привязанность из того, что подвластно и смертно. – Рука разве не моя? – Она часть твоя, а по природе – брение, подвластна помехам, подвластна принуждениям, в рабстве у всего более сильного. Да что я говорю тебе о руке! Всем телом целиком должен ты обладать так, как осликом навьюченным, на сколько будет возможно, на сколько будет дано. А если будет принудительное изъятие и воин заберет его, оставь, не противься и не ропщи. Иначе получишь побои и тем не менее и ослика лишишься. А когда к телу должен ты так относиться, смотри, что остается делать со всем прочим, всем тем, что обретается ради тела. Когда оно это ослик, получается, что все прочее – это уздечки ослика, вьючные седлышки, подковки, ячмень, сено. Оставь и все это, лишись этого еще скорее и легче, чем ослика.
529
…или… – чтение в одной рукописи. В остальных- «и». Предлагается конъектура «и не».
И имея уже такую подготовленность и приученность упражнениями на деле отличать чужое от своего, подвластное помехам от неподвластного помехам, это считать касающимся тебя, то – не касающимся тебя, здесь внимательно относиться к стремлению, там – к избеганию, разве ты еще будешь страшиться кого-то? – Никого. – В самом деле, относительно чего тебе страшиться? Относительно своего ли, где у тебя сущность блага и зла? Да кто имеет над этим класть? Кто может отнять у тебя это, кто может воспрепятствовать тебе в этом? Не более, чем богу. Но за тело и имущество ли тебе страшиться? За чужое? За нисколько не касающееся тебя? И к чему иному приучал ты себя с самого начала, как не к тому, чтобы различать твое и не твое, зависящее от тебя и не зависящее от тебя, подвластное помехам и неподвластное помехам? А ради чего обратился ты к философам? Чтобы быть ничуть не менее несчастным и злополучным? Значит, ты не будешь вот таким бесстрашным и невозмутимым. А какое отношение имеет к тебе печаль? Ведь если перед чем-то ожидаемым возникает страх, то при наступлении этого возникает печаль. А чего еще будешь ты жаждать? Ведь ко всему зависящему от свободы воли, поскольку все это и твое 530 и при тебе, стремление у тебя соразмерное и спокойное, а к независящему от свободы воли ни к чему ты не стремишься, чтобы и имело место то неразумное, толкающее и непомерно погоняющее.
530
…и твое… – , конъектура. В рукописях – («прекрасно»).
Так вот, когда ты так относишься к вещам, то какой еще человек может быть страшен? В самом деле, что страшного есть в человеке для человека, при виде ли, при разговоре ли, при сопребывании ли вообще? Не более, чем в лошади для лошади, или в собаке для собаки, или в пчеле для пчелы. Нет, это вещи для каждого страшны. А когда кто-то может предоставлять их кому-то или отнять, тогда и сам он становится страшен.
Как же разрушается крепость? Не железом и не огнем, но мнениями. Ведь если мы сокрушаем крепость, в городе находящуюся, сокрушаем ли мы и крепость лихорадки, сокрушаем ли и крепость красивеньких бабенок, словом, сокрушаем ли крепость, в нас находящуюся, и свергаем ли тиранов, в нас находящихся, под властью которых во всем мы пребываем каждый день, то одних и тех же, то иных? Вот отсюда следует начать и здесь сокрушить крепость, изгонять тиранов: не держаться за бренное тело, его части, способности, имущество, добрую славу, должности, почести, детей, братьев, друзей, все это счесть чужим. И если тираны будут изгнаны отсюда, к чему еще мне рушить крепость ради себя-то? В самом деле, хоть она и стоит, что она мне делает? К чему еще мне изгонять телохранителей? В самом деле, где я их чувствую? Это против других у них прутья, копья и мечи. А я никогда ни помех не испытывал, когда хотел чего-то, ни принуждений не испытывал, когда не хотел чего-то. И как это возможно? Я вверил свое влечение богу. Он хочет, чтобы у меня была лихорадка, – и я хочу. Он хочет, чтобы я влекся к тому-то, – и я хочу. Он хочет, чтобы я стремился к тому-то, – и я хочу. Он хочет, чтобы я достиг того-то, – и я желаю. Он не хочет, – я не желаю. Значит, умереть – я хочу. Значит, подвергнуться пыткам – я хочу. Кто еще может помешать мне вопреки моему представлению или принудить меня? Не более, чем Зевсу.