Беспокойный

– Верно, дичь. Легкая добыча. А там, у меня дома, сидит охотник. Пробует на прочность батарею и Богу молится – про себя, конечно, пасть-то я ему законопатил…

– Так это ж отлично! – воскликнул Николай, делая движение, чтобы встать.

– Сиди, – остановил его Комбат. – Была такая песня, ее Пугачева на заре своей карьеры исполняла: хорошо-то хорошо, да ничего хорошего… Он божится, что Казак жив, но куда его увезли, хоть убей, не знает.

– А может, врет? – предположил Подольский.

– Сомневаюсь, – ответил Борис Иванович. Николай вспомнил ссадины на его кулаке.

– Понятно, – сказал он. – Ну и что ты намерен предпринять?

Рублев вкратце объяснил ему свой план. Посвящать Николая в подробности этого дела, подвергая немалому риску, ему по-прежнему не хотелось, но парень был прав: конструктивная критика еще никому не вредила. Да и так называемый план, честно говоря, был весьма далек от совершенства, а Подольский с его быстрым и гибким, поднаторевшим в схватках с конкурентами и чиновниками умом действительно мог подбросить пару-тройку дельных мыслей.

– Ну, Иваныч, – дослушав до конца, сказал Николай, – ну ты даешь! Извини, конечно, но, если б ты в свое время так же командовал батальоном, мы бы с тобой сейчас тут не разговаривали, а лежали бы где-нибудь в горах в разрозненном виде и зубы на солнышке сушили.

– А что тебе не нравится? – огрызнулся уязвленный Рублев. – Нормальный план, по-моему.

– Нормальный, – согласился Подольский. – Для того, кто затеял самоубийство. Они тебя там либо укокошат, либо упакуют, как Казака, и отправят по тому же маршруту. Папка твоя – курам на смех, а не страховка. Да еще по истечении двухнедельного срока, который ты мне тут установил. После того как твой риелтор раскололся, да еще и сделал письменное признание, у него один выход – испариться, исчезнуть. Умереть и родиться заново, в другом месте и под другой фамилией. Денег у него на это наверняка хватит, так что папочке твоей грош цена. Кому она будет нужна через две недели после твоей смерти? За это время он успеет до Сатурна пешком добежать, а не то что до Америки самолетом добраться. Плевал он на твою папку, она для него опасна, только пока ты жив. То есть не она – ты для него опасен. И он сделает все, чтобы эту опасность устранить. А что ты знаешь об их банде, кроме того, что он сам тебе рассказал?

– Придумай что-нибудь поумнее, раз мой план никуда не годится, – обиженно проворчал Борис Иванович. Он понимал, что Николай прав, знал, что на правду не обижаются, но ничего не мог с собой поделать: ему таки было обидно. – Критиковать-то все умеют…

– Как и преследовать за критику, – хладнокровно парировал Подольский. – Я не сказал, что твой план никуда не годится. План дерьмовый, это верно, но в качестве основы сойдет. Самое слабое его место в том, что ты собрался идти туда один, без прикрытия…

Это Борис Иванович знал и без него, но это была именно та правда, которую он меньше всего хотел бы услышать от Николая Подольского. – Ну, вот что, – сказал он решительно. – Вижу я, к чему ты клонишь. Так вот тебе мой ответ: пошел отсюда. Пошел, пошел! Я такой грех на душу не возьму, твои детишки передо мной ни в чем не провинились, чтоб я их сиротами оставил! А жене твоей я что скажу – я, мол, его не заставлял, он сам?

– Знаешь, Иваныч, – даже не думая куда-то идти, задумчиво произнес Подольский, – если бы ты был похитрее, я бы на тебя сейчас крепко обиделся. Вот, подумал бы, каков стервец! Сначала рассказал все как есть, хотя мог бы и не рассказывать, а теперь в благородство играет: не надо, я сам, у тебя дети! И точно при этом знает, что все пути назад мне отрезаны…

– Чего?! – с угрозой протянул Рублев.

– Я же говорю: если бы. Но ты не дипломат – что думаешь, то и говоришь. И иногда – редко, но бывает – говоришь раньше, чем успеваешь хорошенько подумать. Так подумай хотя бы теперь, как я должен поступить. Ты говоришь: пошел вон. И вот я встаю и ухожу. Сажусь в «лексус», возвращаюсь к себе в офис и до шестнадцати ноль-ноль делаю деньги. Потом еду домой, к жене и детям, и там, дома, начинаю, как обычно, любить жену и воспитывать детей. После того, как встал и ушел из этой рыгаловки. А? На моем месте ты бы, конечно, именно так и поступил. Верно, товарищ майор?

– Да пошел ты, – пристыженно буркнул Борис Иванович. – Угораздило меня с тобой связаться… Неужели непонятно, что ты и я – не одно и то же?

– Конечно, понятно, – кивнул Подольский. – Наверное, я хуже тебя. Возможно, даже намного хуже. Но – не настолько.

– Вот урод, – обреченно пробормотал Рублев, чувствуя, что безнадежно уступает оппоненту в искусстве ведения словесных дебатов.

– Возможно, – снова согласился тот. – Но не полное дерьмо, каким ты мне сейчас предлагаешь стать. Поэтому хватит болтать ерунду, давай-ка лучше поговорим по делу.

Поняв, что окончательно проиграл спор, и испытывая по этому поводу смешанное чувство досады и облегчения, Борис Иванович внял разумному совету, и они стали говорить исключительно по делу. Разговор получился недолгий, поскольку оба были людьми действия, а действовать предпочитали по обстановке. К тому же, после того как главная проблема, заключавшаяся в катастрофической нехватке личного состава, благополучно разрешилась, обсудить им осталось лишь некоторые мелкие, второстепенные детали. Уже через четверть часа они расстались, не вполне ясно представляя себе, когда увидятся вновь, и отправились готовиться к назначенной на завтра операции.

Глава 10

Сергей шел по кажущемуся бесконечным коридору жилого сектора, толкая перед собой накрытую простыней каталку и чувствуя затылком тяжелый, равнодушный взгляд охранника. В коридоре было почти пусто, только в дальнем конце уныло возил шваброй по цементному полу испытуемый в серой робе, подле которого, расставив ноги и положив руки на висящий поперек живота автомат, неподвижно, как изваяние, торчала черная фигура еще одного охранника.

Обычно уборкой в местах общего пользования занималась целая команда уборщиков, состоявшая, как минимум, из трех человек. Но сегодня уборщик был один – видимо, неспроста. Сергей вспомнил нечеловеческие вопли, доносившиеся со стороны тестовой камеры, и подумал, что доктор Смерть, похоже, опять израсходовал почти весь доставленный ему с Большой земли материал для экспериментов.

В течение почти целой минуты Сергей размышлял, хорошо это или плохо. Простой здравый смысл подсказывал, что эксперименты в такой ситуации следует приостановить или хотя бы сделать не такими интенсивными до тех пор, пока не придет подлодка с новой партией подопытных. По идее, это сулило Сергею и всем остальным, кому посчастливилось дожить до сего дня, безопасность – пусть временную и весьма относительную, но все-таки безопасность.

Вот только логика в этом странном месте срабатывала далеко не всегда, а здравый смысл, судя по некоторым признакам, не относился к числу достоинств людей, которые всем здесь заправляли. «А может, они сами сумасшедшие? – подумал Сергей. – Может быть, микроскопические дозы излучения все это время просачивались через защитные экраны, потихоньку, исподволь выжигая господам экспериментаторам их ученые мозги? И они один за другим съехали с катушек – все, от доктора Смерть до последнего охранника, – и теперь сами не ведают, что творят, по старой памяти нажимая кнопки и вертя ручки… А на Большой земле об этом не догадываются, потому что сумасшедшие – народ хитрый, и все продолжают возить сюда безответных бедолаг, которых никто не хватится…»

Он старался не смотреть на каталку и не думать о том, что лежало под простыней. Это оказалось неожиданно легко: оставшийся в памяти образ Захара никак не сочетался с изуродованным, выпотрошенным трупом на хирургической каталке. Было очень легко представить себе, что в данный момент он, живой и невредимый, сидит у себя в камере, назло врагам выцарапывая ногтем по штукатурке матерные ругательства, или, немелодично напевая себе под нос «Мурку», драит солдатский сортир, намеренно оставляя по углам как можно больше грязи.