Беспокойство

Они подошли к надгробию. Вверху зияла дыра, через нее проникал дневной свет. Бетонное надгробие размером не менее двадцати метров на десять показалось Сержу невероятно тяжелым и большим.

— Сколько же тут погребено?

— Не считали… Нельзя было сосчитать.

— Почему?

— От них остались вороха костей. Сражались до последнего патрона, до последнего дыхания. Даже после газовых атак оставшиеся в живых отвергли предложение врага сдаться в плен и продолжали наносить фашистам удары.

Серж стоял так, что его тень макушкой касалась надписи. Он прочитал:

«Вечная слава погибшим в боях за честь и независимость нашей Родины! Смерть немецким оккупантам!»

И вдруг он подумал: «Под землей, на такой глубине эта надпись не подвержена разрушению. Пройдут столетия, а она будет призывать: «Смерть немецким оккупантам!» Столетия. «Нет, Хьюм, здесь все по-другому». Ему сделалось зябко, и он поежился. Это заметил Николай Михайлович.

— Теперь я покажу ту дыру, через которую я вырвался отсюда.

Они прошли метров четыреста — пятьсот. Мрак начал редеть.

— Вот она, — сказал Николай Михайлович и присел на большой камень. К дыре тянулась конусообразная насыпь, образовавшаяся от обвала.

— Я посмотрю, — сказал Серж и начал взбираться наверх.

Подняться по конусу оказалось не так-то просто: он то и дело сползал вниз. Но наконец все же достиг нижней кромки дыры. На уровне его лица нависла огромная каменная глыба. Серж осмотрел ее и понял, что, если как следует нажать на глыбу, она рухнет, упадет прямо на голову Николаю Михайловичу. Он взглядом измерил падение глыбы и убедился: «Точно, прямо на голову». Серж еще раз прицелился, теперь уже с мыслью о ситуации простого случая, когда гибель человека может даже и не рассматриваться. «Вот так и получилось… Уперся ногой — и глыба рухнула, я вслед за ней, отделался синяками и царапинами…» Мысль о ситуации простого случая захватила его с неотразимой силой…

Николай Михайлович сидел как раз на черте тени и света. Отверстие гитлеровцы проломили взрывом ночью. Почти никто из бойцов не обратил внимания на раздавшийся гул, он прозвучал так же, как на поле боя взрывается один из сотен снарядов — в порядке вещей. Только он, Николай Михайлович, сказал тогда полковнику Ягунову, командиру подземного гарнизона, что немцы, видимо, что-то собираются предпринять. Бритоголовый полковник, внешне похожий на интеллигента-аккуратиста, сверкнул стекляшками пенсне, сказал: «Вы думаете, что враг совершит газовое нападение?» Полковник приказал ему взять несколько человек и стать на охрану обвала. Они бежали в темноте, лучины, заменявшие фонари (керосин к тому времени был полностью израсходован), то и дело гасли, и бойцы с трудом достигли обвала. У Шумилова в запасе были две лучины, сухие щепы от промасленных досок. Он запалил обе сразу: облако дыма висело под потолком, отдельные его клочья уже тянулись в отсеки катакомб. Бородатый красноармеец, оказавшийся на несколько метров впереди, вдруг схватился за горло и, извиваясь в конвульсиях, попятился назад, упал в двух или трех метрах от Шумилова. Николай Михайлович почувствовал резь в глазах, но успел заметить, как изо рта бородатого показалась красная пена. «Назад, газы!»

Потом хоронили погибших, без гробов, в дальнем отсеке. Прикрыли общим брезентом, засыпали, потом еще слой посиневших трупов и опять общий брезент…

Он добровольно изъявил желание пробиться на Большую землю и доложить командованию фронтом: группа войск полковника Ягунова удерживает район аджимушкайских катакомб, немцы совершили газовую атаку. В течение десяти дней он пытался вырваться через эту дыру. Все же в конце концов добился своего. Потом в течение трех месяцев продирался сквозь вражеские заслоны. Керченский пролив переплыл на бревне в темную дождливую ночь: за спиной грохотал бой — в такую погоду солдаты подземелья дрались с особой лихостью.

Они сражались более девяти месяцев, до последнего вздоха…

Николай Михайлович посмотрел на Сержа: на фоне голубого лоскутка он пластался наверху черной птицей. «Смотри, смотри… и запоминай… «Орленок, орленок, взлети выше солнца — собою затми белый свет…»

— Здравствуйте, Николай Михайлович!

Возле стоял Синявкин, держа в руках погасший фонарик.

— К. Синявкин? — обрадовался Шумилов.

— К. Синявкин…

— Константин Федотович, ты, брат, рисковал. Тут еще много всяких сюрпризов… Мог бы и напороться…

— Смелого пуля боится, смелого штык не берет. Я тут не первый раз. — И показал на Сержа: — Сын?

— Ага. С боевой дорогой отца знакомится… А знаете, он у меня циркач! Говорят, что способный наездник. Но пока что только лошадок чистит да прогуливает их, — засмеялся Николай Михайлович. — А как у вас дела идут?

— Я ушел из Комитета. Тяжелая работа, одно расстройство. Плачут люди при встречах после долгой разлуки. Насмотрелся, сердце стало пошаливать.

— Где же вы теперь?

— В «Ласточкином гнезде». Отдыхаю. Работа найдется. — Он заметил неподалеку полуистлевшую командирскую полевую сумку, поднял и начал рассматривать ее.

«Ситуация простого случая… О, Стенбек, тебе повезло! Хьюм, я начинаю, ты слышишь, я начинаю… Да поможет мне бог! Ты прав, Хьюм, у меня не должно быть души. Только мозг и тело. Мозг — это электронно-вычислительная машина. Запрограммированная машина! Теперь уже ничего не изменишь. Остается только нажать кнопку — и пожалуйста…» Серж протянул руку к глыбе и тут заметил рядом с Николаем Михайловичем Синявкина. Он узнал его сразу по огнисто-рыжей шевелюре и отдернул руку от нависшей глыбы, весь похолодев. На лбу выступил липкий пот. «Хьюм, вот вам и электронно-вычислительная машина!» — пронеслось в голове, и он впервые подумал, как же трудно убить человека, совершенно безоружного и не ожидающего удара…

Глава седьмая

Над трубой котельной лениво колыхался желтый с синими прожилками дым. У Шредера всегда этот дым вызывал необъяснимую тревогу и отвращение, будто бы там, в этом приземистом здании, рождались интриги и прочие неприятные вещи в жизни «Лесного приюта». Он вышел из машины, небрежно подал пропуск. Привратник, средних лет служака, с бычьими навыкат глазами (бог знает, что за птица на самом деле!) долго рассматривал его документ. Пока тот колдовал над пропуском, Шредер все поглядывал на желтоватый снопик дыма.

— Пропустить не могу, — сказал привратник. — Извините.

— Почему?

— Не та бумага. Извините, но вам придется поехать в город. — Привратник назвал адрес. — Прошу, мистер Шредер, — показал он на машину. — Здесь стоять не разрешается. Прошу, иначе меня уволят с работы…

Подкатил черный лимузин. Из него вышел высокий, с одутловатыми щеками мужчина. Хьюм! Их взгляды скрестились.

— Пропустите этого господина, — сказал Хьюм и, сгибаясь, сел в машину, потом открыл дверцу, качнул головой. — Я вас жду в своем кабинете в одиннадцать часов.

На территории приюта поразила тишина. Правда, и раньше здесь не очень-то было шумно, скорее, немота властвовала тут. Но все же нет-нет да со стороны конюшни послышатся глухие удары трамбовки, нет-нет и фыркнет лошадь. Когда выходил из церквушки, иногда видел стайку приютников (их вообще здесь было немного, этих невольных «демонстрантов», в сущности лишь обозначающих вывеску хьюмовского заведения «Лесной приют»), среди них находился весельчак, шепотком одаривал мальчишек шуткой, и стайка взрывалась хохотом, коротким, но звонким…