Беспредел

Пат была помешана на русском балете. Лет семь или восемь назад она появилась в Москве и работала над какой-то монументальной монографией о Большом театре. В то время она часто бывала в посольстве, используя атташе по культуре в качестве боевого тарана, чтобы получить допуск в какие-то театральные архивы, которые охранялись почти с такой же строгостью, как и архивы КГБ. Несмотря на то, что я ничего не смыслил в балете, а может быть именно потому, у нас с ней начался флирт, переросший в некое подобие романа, о котором я и, надеюсь, она сохранили очень приятное воспоминание. Однако Пат, увлеченная волшебной мистикой русского балета, очень мало понимала, во что превратилась в те годы родина этого балета. Она имела неосторожность привезти с собой какие-то проспекты, посвященные творчеству русских балерин и танцоров, сбежавших на Запад во время заграничных гастролей своих трупп. Ей и в голову не приходило, что звезды балета не могут по своему усмотрению выбрать театр и страну, где бы они желали демонстрировать свое высочайшее искусство. За свои убеждения ей пришлось чуть ли не целую неделю просидеть в Лефортово, а затем быть высланной из СССР.

Я как официальный представитель посольства провожал Пат на самолет, куда чекисты ее доставили о такими предосторожностями, как будто она была террористкой высочайшего класса. Это происходило как раз в то время, когда группа Толкачева выпотрошила без остатка все секреты советских ВВС, а группа Гриценко приканчивала последние секреты хваленого советского ракетостроения, что нам позволило пристыковать ко всем их спутникам взрывные устройства, чтобы разнести их в клочья в случае необходимости одним радиосигналом. И в это время восемь(!) мордастых гебистов вывели Пат из машины и передали ее мне у трапа самолета. К счастью, это не отразилось на ее любви к русскому балету, но наш роман закончился.

— Ты все еще работаешь на дядюшку Сэма? — спросила Пат.

Я развел руками:

— Не всякому дана привилегия заниматься любимым делом, как тебе, Пат.

— Ты все в посольстве? — поинтересовалась она. — И какой пост ты сейчас занимаешь?

— Как и тогда, — ответил я. — Помощник атташе по культуре.

В ее глазах появилась грусть, обычная при разговоре с чиновником-неудачником.

— Да, я неудачник, Пат, — сознался я. — В госдепе не так легко сделать карьеру. Для этого надо обладать качествами, которых у меня не оказалось. Но я вскоре уйду в отставку и устроюсь литературным агентом при своем старом папе, который пишет военные мемуары.

— Это где? — спросила Пат.

— В Висконсине. Недалеко от Грин-Бей, — пояснил я.

— Перебирайся лучше в Бостон, — предложила она.

— Это еще зачем? — не понял я.

Она улыбнулась:

— Потому что там живу я, Майк.

Пока я собирался что-то ответить, к нам подбежала какая-то дама, видимо, тоже любительница русского балета, с криком:

— Патриция, куда же ты пропала? Идет уже регистрация на наш рейс.

— Чао, — Пат снова чмокнула меня в щеку. На этот раз и я умудрился сделать тоже самое, то есть поцеловать в щечку и ее.

— Когда приедешь в Штаты, обязательно позвони, — она помахала мне рукой, увлекаемая подругой в тоннель, ведущий на посадку. Я проводил их взглядом.

То, что я не был женат — это понятно. Как добрый американец, я не хотел портить статистику по количеству вдов в Соединенных Штатах — самую низкую в мире. А вот почему Пат не вышла за эти годы замуж, мне, видимо, предстояло узнать по возвращении домой.

Я вспомнил, что собирался выпить пива в баре, и уже направился туда, как наконец-то на трех языках объявили о прибытии рейса из Парижа…

Я издали увидел маленькую коренастую фигуру Билла Трокмана, который вышел из помещения таможенного контроля, небрежно неся в руке кожаную папку с застежкой "молнией". Вид у него был такой, как будто из Вашингтона он прилетел на уикэнд в Сильвер Спрингс. И никто вокруг, даже полбатальона беркесовских ребят, изображавших пассажиров и носильщиков, не понимали, при каком историческом моменте они присутствуют. На территорию бывшего Советского Союза, не соблюдая никакого инкогнито, прибыл один из заместителей директора ЦРУ, а фактически руководитель ЦРУ, поскольку директора приходят и уходят, а Агентством всегда руководили и будут руководить люди, подобные Биллу. Директор же ЦРУ фактически является чем-то вроде офицера связи между ЦРУ, Президентом и Конгрессом, а также мальчиком для порки со стороны средств массовой информации.

— Чертовски рад видеть тебя, Майк, — ответил я. — В этой стране всего два часа назад узнали, что такое экология. Я думаю, к следующему утру дышать станет легче.

Мы вышли из здания, где нас ждала машина генерального консула. Морской пехотинец в полной униформе открыл заднюю дверь. Сзади урчали моторами и мерцали подфарниками три беркесовские "Волги". Нас фотографировали скрытыми камерами со всех сторон и снимали на видео, так что я надеялся, что Беркесов подарит мне на память пару фотографий со своей дарственной надписью.

Я думаю, что если бы Трокман захотел, ему бы выделили эскорт мотоциклистов. Но он специально просил, чтобы его визит в Петербург был обставлен как можно скромнее. Тем не менее, впереди и сзади вас, как янычары личного конвоя падишаха, неслись черные "Волги", а впереди всех, сверкая огнями и воя сиреной, мчалась милицейская машина, останавливая и прижимая к обочине все уличное движение. Даже до нашей машины доносился рев громкоговорителя: "Всему транспорту стоять!"

— Как новая администрация? — поинтересовался я у Билла.

— Знаете, Майк, — вздохнул Трокман. — Надо благодарить небеса, что этот торпедоносец ушел из Белого Дома. Если человек с семнадцати лет взлетал с палубы авианосца с торпедой под сиденьем, то уж, поверьте мне, ничто на свете не сможет изменить хода его мыслей. А они просты: обнаружить, перехватить, уничтожить. Я работал с ним, когда он был директором ЦРУ и когда он стал Президентом. И знаю его очень хорошо. Когда необходимо было сокрушить советский блок, он был на своем месте. Сейчас, когда СССР развалился, он бы таких дров наломал, что страшно подумать. Во всех бывших советских республиках уже сидели бы наши губернаторы, а по территории ходил оккупационный доллар. А наши солдаты гибли бы где-нибудь в Оренбурге или Челябинске. И мы бы имели тысячелетнюю войну, которая никогда бы не кончилась или кончилась нашим поражением. Это был бы супер-Вьетнам… Наш сценарий заключается в том, чтобы правительство оставалось в тени. Как говаривал Людовик XIV, "королевское дело сделано, а не королевское — пусть делают банкиры". Поэтому сейчас, Майк, мы выбрали лучшего из соответствующих моменту президентов. Он не только не участвовал, слава Богу, во Второй мировой войне, но и вообще всячески уклонялся от службы в армии. Играет на саксофоне и покровительствует гомосексуалистам. Это как раз то, что нужно сегодня. Вы меня понимаете, Майк?

— Понимаю, — ответил я. — Кончилась целая эпоха. Я тоже летал с авианосца и тоже понимаю, что мое время кончилось.

— Вы не хотите остаться еще на тур здесь? — поинтересовался Билл. — Шеф предлагает вам пробыть здесь еще лет пять. Мы договоримся с госдепом, и вас сделают первым секретарем посольства…

Я засмеялся:

— Лучше произведите меня прямо в послы из помощников атташе. Нет, Билл. Сейчас здесь нужен новый человек, который бы решал принципиально новые задачи. Я имел дело со сверхдержавой, а ныне нужен специалист по развивающимся странам. Я сделал уже все, что возможно совершить разведчику в чужой стране. Мы выпотрошили их до самого дна. Все виды вооружения, электронные системы, системы космического оружия, коды, частоты. Вам все известно. Я не буду утомлять вас, Билл, перечислением всего, что мы вытряхнули из этой страны за последние 10 лет. Если они еще пытаются хитрить, скажем, со своим бактериологическим оружием или блефовать с психотропным, то пусть потешатся. Им будет интересно узнать, что мы готовы перевести все свои лаборатории бактериологического оружия на их территорию, чтобы не подвергать себя опасности случайной утечки сибирской язвы или бубонной чумы, что у них происходит практически ежегодно. Причем, самое смешное, что если мы о чем-то действительно не знали или что-то упустили, то они нам сами предлагают это купить вместе с мозгами тех, кто эти штучки придумал. Как вам те русские парни, которых я направил в Лэнгли в качестве подарка к Дню независимости?

— Да, — мечтательно протянул Билл. — Кое-кто из наших Нобелевских лауреатов был потрясен. Мы тоже хороши: русские прорвались в принципиально новые области науки, где мы не начинали еще даже предварительных разработок. Мы даже понятия не имели об этих направлениях.

— Поэтому и не могли их отследить, — согласился я. — Поскольку не имели об этом ни малейшего понятия.

— Потрясающе, — продолжал Трокман. — Эти ученые в ближайшие пять лет поднимут наш технологический уровень порядка на три, если не больше. Они передадут в наши руки весь мир на совершенно новой основе. Нам уже не придется для этого размахивать большой дубинкой Тедди Рузвельта. Но потрясающе не только это, а то, что они были бессильны что-либо сделать у себя на Родине и согласны сейчас работать у нас за 200 долларов в неделю. Вы что-нибудь понимаете, Майк?