Бессонница

На этом отвлекающая часть маневра закончилась. Теперь он бил прямой наводкой:

–  Ты спихнул на Вдовина самые тягостные для тебя обязанности. Не спорю - ты с ним щедро расплатился. Я поступил так же, как ты. Оставил себе высокие материи, а всю черную работу свалил на него. Ты сделал ему диссертацию, а я - карьеру.

–  И все-таки ты не учел моего опыта, - сказал я со злостью. - Творение и тут вышло из подчинения создателю.

Мне хотелось взбесить Пашу. Но он не поддался.

–  Неверно. Вышел из подчинения не Вдовин, стал неуправляемым весь ход сессии. Вырвались наружу всякие подспудные страсти, и химическая реакция пошла лавинообразно. Я предвидел, что Вдовин с особой яростью накинется на Илюшу Славина, и даже готовился самортизировать удар, но я никак не предполагал, что полезешь в драку ты.

–  Ты считаешь, я должен был промолчать?

–  Давай лучше скажем "считал". Да, я считал, что своей защитой Славина ты порядком спутал мне карты. Вместо того чтоб защищать Славина от Вдовина, мне пришлось защищать Вдовина от тебя. Допустить поражение Вдовина я не мог.

–  И поэтому Илюша должен был уйти накануне защиты?

Успенский нахмурился.

–  Илья сам во многом виноват. Он талантлив, но талант налагает ответственность, а не освобождает от нее. Не согласен?

–  Нет.

–  Почему?

–  Потому что на основании этого явного софизма талантливых ругают чаще, чем бездарных.

–  Ну что ж, это естественно. И потом, - он вдруг рассердился, - я не мог отстоять вас обоих.

–  Вот как? Меня тоже надо было отстаивать?

–  А ты думал! - все еще сердито буркнул он. - Не воображай, что твои красные лампасы в то время создавали тебе хоть какой-нибудь иммунитет. Они только привлекали внимание. И уж коли на то пошло... - Он крякнул и оборвал фразу на середине, я так никогда и не узнал, что и на что пошло. - Эй, мсье! - закричал он пробегавшему мимо гарсону. - Юн бутей дю Наполеон!

Вероятно, мне следовало вмешаться, но в увлечении спора я как-то пропустил мимо ушей странное слово "бутей".

–  Ну а Алешка? - настаивал я. - Почему должен был уйти Алексей?

У меня было такое впечатление, что Паша не сразу понял, о ком идет речь.

–  Алешка? Алешка ушел по собственному желанию.

–  Перестань, Паша. Ты, кажется, меня совсем за дурака считаешь. Я знаю, как это делается...

–  А я тебе повторяю: он ушел сам. Вскоре после сессии он явился ко мне и, похохатывая, объявил, что сделал величайшее открытие.

–  Какое же?

–  Что у него нет ни малейшего призвания к чистой науке. И попросил отпустить - потолкаться среди людей. Цитирую почти буквально.

–  И ты отпустил?

–  Не такое было время, чтоб отговаривать. Меня и так попрекали, что я недостаточно освежаю научные кадры. Я люблю Алешку, это моя молодость, но, к великому сожалению, он так и остался вечным студентом - ученого из него не вышло... Послушай-ка! А почему ты меня обо всем этом спрашиваешь теперь? Спросил бы тогда.

Удар был точен, и я прикусил язык. Паша смотрел на меня сочувственно.

–  Не гордись, Лешенька, - сказал он, невесело усмехаясь. - Гордость великий грех. Ты хороший парень, не шкура и не мещанин, многие тебе благодарны и за дело: выручить человека деньгами, положить в хорошую больницу, прооперировать больного, от которого все отказались, - это ты можешь. Ну а насчет сессии - не обольщайся, Лешка. Ты проявил ровно столько независимости, сколько мог себе позволить, чтоб остаться на плаву. Ну, может быть, чуточку больше. Тебе это было нужно для самоутверждения. Не сочти за попрек - есть люди, которые самоутверждаются не столь благородным способом. Но ты никому не помог и ничего не изменил.

Он обернулся, ища глазами пропавшего гарсона. Вид у него был усталый.

–  Пойдем-ка спать, - сказал я.

–  Сейчас пойдем. Куда же этот запропастился?

Гарсон не появлялся, и Паша опять повернулся ко мне.

–  Ты знаешь, - сказал он странно помягчевшим голосом. - Я ведь всерьез подумываю вернуть обоих в Институт.

–  И Алешку тоже? - обрадовался я.

–  При чем тут Алешка! Илью и Вдовина.

Я ахнул:

–  Вдовина?

–  Да, Вдовина. Что тебя так удивляет? Он талантлив.

–  Вдовин?

–  Не пугайся. В науке он нуль. Но он человек дела. В Америке он был бы боссом, продюсером или как там они называются... Занимался бы наукой как бизнесом, не претендуя на ученость, с него хватило бы и денег. У нас деньги не дают славы и устойчивого положения, он будет стремиться к сияющим вершинам и может быть опасен. Но времена переменились. Пусть Илья и Вдовин походят в одной упряжке.

–  Понимаю, - сказал я. - Консолидейшн?

–  Йес. На принципиальной основе.

–  А ты уверен, что у Коли Вдовина есть хоть какие-нибудь принципы?

–  Есть. К поискам истины он равнодушен, но в делах у него есть свои правила и даже своя каторжная честность. Вспомни, когда твои акции пошатнулись, не пришлось ли тебе разочароваться в поведении некоторых коллег, которых ты считал друзьями? Вдовин тебя не трогал, пока ты сам не полез в драку. А в пятьдесят пятом, когда на него дружно накинулись все кому не лень, он принял на себя взрыв всеобщей ненависти, ни на кого не валил и не капал.

Меня подмывало сказать "и ты ему за это благодарен?", но не решился. К тому же мы оба очень устали. Разговор угасал, на новый заход уже не было сил. Мы посидели еще немного, вытянув под столом усталые ноги, и лениво рассматривая толпу. Мне показалось, что толпа стала реже и крылья мельницы вращаются медленнее. Зато в кафе народу заметно прибыло, все столики на улице и внутри были заняты, и гарсоны сбивались с ног.

–  Пойдем, - решительно сказал Паша. - Кес кесе? - напустился он на гарсона, разлетевшегося со стаканом, на дне которого плескалась скудная европейская порция коньяка. - Я же, кажется, ясно сказал: юн бутей!

Гарсон растерянно хлопал глазами, затем показал два пальца: deux fois? Паша окончательно рассердился:

–  Не дё фуа, а юн бутей. Бутылку, понял? Айн фляш. А ля мезон. Объясни ему, Леша.

Я объяснил гарсону: мсье хочет взять с собой целую бутылку. Даже меня он понял не сразу, вероятно, ему показалось нелепым покупать в кафе то, что можно дешевле купить в ночном магазине. Уразумев, он покорно поставил на поднос принесенный стакан, чем опять раздосадовал Пашу.

–  Ассе! - закричал он. - Да нет, не ассе. Атанде. Леша, как сказать по-ихнему "оставьте"? А, черт! - Он схватил стаканчик и разом опрокинул себе в рот. - Се ту! - Хлопнув ошеломленного гарсона по плечу, он валился своим разрушавшим все языковые барьеры обольстительным смехом, после чего оба рослый северянин и маленький южанин - еще целую минуту продолжали охлопывать друг друга и хохотать. На них уже оборачивались. Затем сквозь витринное стекло я видел, как гарсон, все еще смеясь, что-то рассказывает бармену, а бармен, улыбаясь, тянет шею, чтоб разглядеть диковинного посетителя. А когда вновь посмотрел на Пашу, поразился мгновенной перемене. Оживления хватило ненадолго, его лицо посерело, на лбу пролегла глубокая вертикальная морщина. Гарсон принес коробку, мы расплатились и вылили.