Бестия

— Вполне естественно, что молодой человек гордится собственными достижениями. Огастину Кейси только тридцать лет, а его уже считают одним из выдающихся писателей страны. Так пишут газеты. Рецензии на его книги занимают в «Таймсе» полстраницы. Его первый роман получил премию Сомерсета Моэма.

— Успех делает человека почтительным, скромным и добрым, как сказал где-то спонсор этой премии.

— Это редкость. Постарайся быть к нему снисходительнее, Редж. Когда он высказывается, постарайся воспринимать его… с умудренностью старшего.

— И ты это говоришь после того, что услышала от него о жемчуге? Ты великодушная женщина, Дора, — вздохнул Уэксфорд и со стоном добавил: — Только бы она не любила его по-настоящему! Ну хоть бы она смогла увидеть его моими глазами!

Он допил пиво и состроил гримасу, словно оно оказалось хуже, чем он ожидал.

— Уж не думаешь ли ты, — повернулся он к жене, ужаснувшись тому, что пришло в голову, — уж не думаешь ли ты, что она выйдет за него замуж?

— По-моему, она будет жить с ним, вступит — как бы это сказать? — в длительные отношения. Мне действительно так кажется, Редж. Смотри на вещи реально. Она сказала мне… о, Редж, не смотри на меня так. Я должна сказать тебе.

— Сказать что?

— Она говорит, что влюблена в него и что до этого с ней такого не было.

— О Господи!

— Значит, для нее это серьезно, если она сказала мне, а ведь она мне никогда ничего не говорит.

Ответ Уэксфорда прозвучал театрально, как в мелодраме. Еще до того, как он произнес эти слова, он знал, что они покажутся именно такими, но сдержаться уже не мог.

— Он отнимает у меня дочь. Если он и она будут вместе, это означает конец нашим с ней отношениям. Она перестанет быть мне дочерью. Действительно. Я уже понимаю это. А какой толк притворяться? Ну скажи мне, какой толк притворяться?

Перед этим он заставил себя не думать о том обеде во вторник. Или просто события в Тэнкред-хаусе и все последующее заслонило то, что было во вторник. Теперь же он позволил себе мысленно вернуться к этому, помогла вторая бутылка пива, и он вновь видел, как этот человек входит в маленький провинциальный ресторан, оглядывается, шепчет что-то на ухо Шейле. Она спросила, как отец хочет, чтобы они сели, ведь он пригласил их, но Огастин Кейси, не дав ему раскрыть рта, сам выбрал себе место за столиком. Он сел в углу.

— Я сяду здесь, отсюда я смогу видеть цирк, — произнес он со странной улыбочкой, предназначавшейся только для него самого, даже не для Шейлы.

Уэксфорд объяснил такой выбор желанием наблюдать за остальными посетителями ресторана. Возможно, это прерогатива писателя, хотя вряд ли, ибо Кейси считался представителем пост-постмодернизма, если так можно сказать. Он уже написал одно художественное произведение, в котором вообще не было героев. Уэксфорд все еще пытался как-то втянуть его в разговор, сделать так, чтобы тот рассказал о чем-нибудь, даже если темой разговора был сам Кейси. Чуть раньше у них дома он казался разговорчивым, высказывал малопонятные мнения о поэзии Восточной Европы, сознательно умно строя каждую фразу, но, придя в ресторан, замолчал, словно ему стало скучно. Лишь коротко отвечал на вопросы.

Одна черта в нем злила Уэксфорда больше всего остального: он никогда не говорил простым языком и не снисходил до хороших манер. Когда, здороваясь, его спрашивали «Как поживаете?», он отвечал, что плохо и что спрашивать его об этом бесполезно, потому что хорошо поживает он редко. Когда его спросили, что он будет пить, он заказал какую-то необычную минеральную воду из Уэльса, поставляющуюся в темно-синих бутылках. Поскольку таковой не оказалось, он пил бренди.

Проглотив одну ложку супа, от тут же отодвинул его. Уже позже, когда они ели второе, Кейси вдруг неожиданно нарушил молчание, заговорив о жемчуге. Со свого места он разглядел не менее восьми женщин, на шее или в ушах которых был жемчуг. Назвав жемчуг жемчугом один раз, он в дальнейшем называл его не иначе как «конкреции» или «хитиновые образования». Он цитировал Плиния-младшего, который говорил о жемчуге, как о «самом прекрасном товаре мира», он цитировал индийскую литературу и описывал драгоценности этрусков, он многословно распространялся о жемчугах Омана и Катара, которые добывали с пятидесятиметровой глубины. Шейла смотрела ему в рот, ловя каждое слово. Зачем же себя обманывать? Она слушала Кейси, глядя на него обожающими глазами.

Кейси очень красноречиво говорил о жемчужине Боба Хоупа, которая весит триста граммов, и о «Королеве жемчужин», находившейся среди королевских регалий Франции и похищенной в 1792 году. А затем он заговорил о предрассудках в связи с «конкрециями» и, устремив взгляд на скромную нитку жемчуга на шее Доры, сказал, как глупы бывают пожилые женщины, верящие, что нитка жемчуга вернет им утраченную молодость.

И тут Уэксфорд решился высказать все, что он думает, дать отпор, но в этот момент в кармане раздался сигнал телефона, и он ушел, не сказав ни слова. Вернее, ни слова из того, что собирался сказать. Естественно, он попрощался. Шейла поцеловала его, а Кейси произнес, словно читал заголовок:

— Мы встретимся снова.

Злость распирала Уэксфорда, он кипел от ярости, сидя в машине, мчавшей его через холодный темный лес. Только жуткая трагедия Тэнкред-хауса подавила это состояние. Но она не была его трагедией, а вот та, другая, была его трагедией или могла ею стать. Воображение рисовало ему разные картины, он представлял возможный поворот событий, их дом. Он пытался предвидеть, как все будет происходить, если он позвонит ей, а трубку снимет этот человек. Какую скрытую насмешку вложит он в слова, которые запишет на автоответчик Шейлы? И что произойдет, когда он поедет по делам в Лондон и как отец Шейлы заглянет к ней — а он так любил это делать, — и этот человек окажется там?

Эти мысли неотступно преследовали его, и, ложась спать, он был уверен, что ему приснится Кейси, что было бы вполне объяснимо. Но уже под утро, когда начало светать, ему приснился кошмар о кровавых событиях в Тэнкред-хаусе. Он сидит в той комнате, за тем столом вместе с Дэйзи, и Наоми Джонс, и Дэвиной Флори, а Копленд пошел проверить, что за шум наверху. Он, Уэксфорд, не слышит никакого шума, он рассматривает алую скатерть и спрашивает у Дэвины Флори, почему она такая яркая, такая красная. А она смеется и отвечает, что он ошибается, наверное, потому что дальтоник, многие мужчины дальтоники. Скатерть белая-белая, как снег.

Она часто пользуется такими избитыми сравнениями, отвечает Дэвина, да-да, говорит она с улыбкой и дотрагивается до его руки, при описании чего-либо такие клише нередко лучше всего. Просто вы слишком умный.

Звучит выстрел, и в комнату входит человек. Уэксфорд незаметно выскальзывает из комнаты, окно с выпуклым толстым стеклом как бы тает, и он оказывается на улице и видит, как машина, на которой собираются бежать бандиты, въезжает во двор и за рулем сидит второй человек. Кен Гаррисон.

На следующее утро, когда Уэксфорд появился в конюшнях — он перестал называть это место следственной комнатой, это были конюшни, — ему показали словесный портрет, составленный по описанию Дэйзи. В тот же день он будет показан по телевидению в вечерних программах новостей по всем сетям.

Она так мало рассказала ему! Воссозданное лицо выглядело пустым и безжизненным, в реальной жизни таких лиц не бывает. Художник, возможно, бессознательно несколько утрировал черты, описание которых дала Дэйзи. Что ж, пока это все, с чем он мог работать. У человека, смотревшего на Уэксфорда с листа бумаги, были широко расставленные глаза, прямой нос и ничем не примечательные губы, ни тонкие ни толстые, волевой раздвоенный подбородок, выразительные уши и густые соломенного цвета волосы.