Без дна

Это Христос бедняков, который уподобился самым горемычным из тех, чьи грехи Он искупил, обездоленным и нищим, чье уродство и убогость служат мишенью для людской низости; но это и самый человечный Христос, на вид жалкий и слабый, покинутый Отцом, который вступился, лишь когда Сыну уже нельзя было причинить никакой новой боли, но не покинутый Матерью. К Ней, бессильной в ту минуту Ему помочь, Он, как и все подвергаемые пыткам, тщетно взывал, подобно малому ребенку.

Из крайнего смирения Он и согласился на то, чтобы вытерпеть крестные муки до конца. Подчиняясь необъяснимому велению, Он как бы добровольно совлек с себя свою Божественность после пощечин, бичеваний, оскорблений, плевков, после всех издевательств и страданий, которые завершились страшной нескончаемой агонией. Так Ему было сподручнее мучиться, хрипеть, околевать, словно татю или собаке, в смраде и нечистоте, доходя в самоуничижении до предела, до мерзости разложения, до последней стадии гниения.

Конечно же, натурализм никогда еще не обращался к таким сюжетам, никогда рука художника не кромсала так безжалостно божественного тела и кисть не касалась влажных язв и кровоточащих ран. Это зрелище было из ряда вон. Оно внушало ужас. Грюневальд был самым неистовым из всех реалистов. Однако если смотреть неотрывно на этого чахоточного искупителя, на этого разложившегося Бога, то можно было увидеть, как Он словно преображался. От Его израненной головы начинал исходить свет, скрюченное тело, сведенное судорогой лицо обретали неземной вид. Эта падаль с разведенными в стороны руками действительно оказывалась Богом, и без ореола, без нимба, в нелепом растрепанном венце, усеянном красными точками, между убитой горем, изошедшей рыданиями Богоматерью и святым Иоанном, в иссохших глазах которого уже не оставалось слез, выступал вдруг сам Иисус в своей небесной, высшей ипостаси.

И лица окружающих, которые представлялись такими заурядными, вдруг расцветали и преображались благодаря избытку необычайных душевных переживаний. Рядом с Богом приобретали одухотворенный вид даже разбойник, нищенка, крестьянин.

И тут уже Грюневальд оказывался самым неистовым идеалистом. Никогда еще художник не достигал таких удивительных высот, с такой решительностью не влек человеческую душу к безграничному небесному своду. Соединив две крайности, он из восставшей к торжеству земной грязи извлекает нежнейшие благовония любви и чистейшие масла печали. На полотне вдруг возникал шедевр, это было искусство, которое достигало глубин, выражало вполне реальное невидимое и, не закрывая глаза на жалкую нечистоту тела, облагораживало извечную скорбь души.

Нет, ничего равного этому не создал никакой другой вид искусства. Разве что некоторые страницы Анны Эммерих о Страстях Господних ^{3} в какой-то степени приближались к этому идеалу сверхъестественного реализма, идеалу правдивого нелицеприятного отображения жизни. Может, еще отдельные места у Рюйсбрука, ^{4} то вспыхивающие лучами неземного света, то погружавшиеся в кромешный мрак, напоминали кое-какими деталями надругательство над Божеством у Грюневальда; но Грюневальд все же оставался единственным в своем роде, сочетавшим недосягаемое с общедоступным.

«Но тогда… — подумал, вернувшись к действительности Дюрталь, — тогда, если следовать логике, я должен обратиться к средневековому католицизму, к мистическому натурализму… Ну уж нет! И все же от этого никуда не деться!»

Он снова оказался в тупике, которого старался избежать, ведь сколько он к себе ни прислушивался, не чувствовал никакого тяготения к вере. Бог явно не призывал его к себе, а самому Дюрталю не хватало воли, необходимой для того, чтобы отринуть себя и соскользнуть во мглу незыблемых догм.

Временами, после прочтения какой-нибудь книги, когда отвращение ко всему кругом становилось особенно острым, Дюрталь завидовал отрадной жизни монахов, дремотной молитве, укутанной дымом ладана, расслабленности мысли, блуждающей под пение псалмов. Но наслаждаться радостями самоотречения могла лишь душа простая, очистившаяся, освобожденная от пут, а его душа была осквернена, изгажена застарелой грязью. Дюрталь не скрывал от себя, что мимолетное желание уверовать, укрыться от власти времени проистекало зачастую от мерзости ничтожных мыслей, вызывалось усталостью из-за бесконечного повторения одних и тех же мелочей жизни; ему уже было за сорок, душа слабела и цепенела от препирательств с прачкой, скверных ресторанов, безденежья, неприятностей с квартирой. Порой он даже подумывал о спасении в монастыре, как те девицы, которые идут туда, чтобы избавиться от преследования мужчин, чтобы не заботиться о пище и крове, не возиться со стиркой.

Холостяк без состояния, почти равнодушный теперь к плотским утехам, он проклинал, бывало, ту жизнь, которую сам себе уготовил. Устав бороться со словами, Дюрталь в эти часы поневоле откладывал перо, заглядывал в будущее и не видел впереди ничего, кроме огорчений и тревог; тогда он искал утешения, умиротворения и доходил до того, что признавал религию единственно способной уврачевать самые мучительные раны. Однако она требовала взамен отказа от здравого смысла и такой готовности ничему больше не удивляться, что Дюрталь отступал, продолжая тем не менее думать о Церкви.

Его мысли постоянно возвращались к вере, которая, не имея под собой никакой мало-мальски «твердой почвы», расцветает тем не менее так пышно, что душа может обвиться вокруг ее прекрасных ветвей и, охваченная восторгом, подняться до неслыханных высот — вне времени, вне пространства. Кроме того, религия воздействовала на Дюрталя своим экстатическим, глубоко трогающим человека искусством, величием своих легенд, светлой наивностью святых житий.

Он не верил в Бога, но все же признавал сверхъестественное, да и как его было отрицать, если даже в теперешней жизни стоит о нем подумать, как оно проступает совсем рядом с нами, на улице, везде? Было бы чересчур просто закрыть глаза на невидимые таинственные связи, списать на случай, сам по себе, впрочем, необъяснимый, все неожиданности, все везение и невезение. Не определяют ли зачастую непредвиденные встречи всю человеческую жизнь? Что такое любовь, это непостижимое и тем не менее очевидное взаимное влечение? Да и загадка денег — разве она не обескураживает? Ведь в этом случае мы сталкиваемся с изначальным законом, естественным и жестоким, с незапамятных времен известным и управляющим жизнью. Его предписания всегда действенны и недвусмысленны. Деньги притягивают деньги, скапливаются, доставаясь, как правило, негодяям или ничтожествам. Если же в кои-то веки их накопил не злодей, не человек с низкой душонкой, они все равно не принесут пользы, их нельзя потратить на доброе дело, даже милосердные руки не способны направить их на благородные цели. Деньги словно мстят за то, что их используют не по назначению, они сами себя нейтрализуют, если не принадлежат самым последним проходимцам или самым мерзостным хамам.

Еще более удивительные вещи происходят, когда деньги в виде исключения попадают в дом бедняка; если он чист, они оскверняют его, самого целомудренного они обращают в похотливого, действуют одновременно на тело и душу, наделяют своего обладателя низменным себялюбием, отвратительной гордыней, толкают тратить богатство на одного себя, скромного они делают наглым лакеем, щедрого — скупцом. Деньги в единый миг изменяют все привычки человека, приводят в расстройство его мысли, в мгновение ока подчиняют себе самые неподатливые страсти.

Деньги наилучшим образом питают и, можно даже сказать, неусыпно пекутся о том, чтобы не оскудевали в мире сем основные человеческие грехи. Если они и позволяют своему владельцу забыться, подать милостыню, оказать услугу бедняку, то тут же возбуждают в нищем ненависть к своему благодетелю. На смену скупости выступает неблагодарность, равновесие восстанавливается, баланс сохраняется, и общее число грехов остается прежним.

Но случается поистине чудовищное, когда деньги прячутся за черной ширмой другого слова — «капитал». Тогда они уже не ограничиваются тем, что подстрекают отдельных людей, толкают их на кражи и убийства, тогда они распространяют свое влияние на все человечество. Капитал тут же основывает монополии, учреждает банки, присваивает средства существования, распоряжается жизнями, может, если захочет, тысячи людей уморить голодом.

Тем временем сам он отъедается, жирует, плодится без постороннего вмешательства в своих сейфах. Старый и Новый Свет, задыхаясь от алчности, преклоняют пред ним колени, как перед Богом.

Выходит, что либо деньги, владея душами, служат Сатане, либо их законы не поддаются истолкованию. А сколько на свете других, столь же непонятных тайн, сколько случайностей, от которых содрогнется человек думающий?

«Но раз уж приходится плутать в области таинственного, — думал Дюрталь, — не лучше ли уверовать в Пресвятую Троицу и признать божественность Христа? Тогда несложно согласиться и с “Верую, ибо нелепо” ^{5} святого Августина и повторить вслед за Тертуллианом, что сверхъестественное, которое можно объяснить, вовсе не сверхъестественное, и божественным оно является именно потому, что превосходит человеческое разумение. Впрочем, проще всего выбросить все это из головы», — и в который уже раз Дюрталь отступил, его душа никак не решалась совершить прыжок в пустоту, перед которой пасовал разум.