Безвременье
Шрифт:
Голоса мухоморов раздавались отовсюду и я устал давить их. Мне было с ними не справиться. Да и зачем? Я побежал, падая и снова вскакивая, пока тишина леса не зазвенела в ушах легкой музыкой.
Похоже, я шел второй день, когда сзади заскрежетали тормоза, и за моей спиной раздалось:
— Эй, борода! Пешком шагаешь? Где же ты технику потерял и своего приятеля?
Из-под высунувшегося из окна кабины солдатского шлема на меня глядело ухмыляющееся лицо Рябого. Его сощуренные в хитрой усмешке глаза словно говорили: "Что, не узнаешь?" Вот так раз! Везет же мне на него! Можно подумать, что он специально мне встречается, уставился как на диковинку,
— Говорил же, добром отдай, так нет... — покачиваясь на широко расставленных ногах, грубовато-насмешливо сказал он.
Я вдруг решил его испытать:
— Тебе-то какое дело? Кто, да что... Все равно до города не подбросишь.
Взгляд его посерьезнел.
— Двинул бы я тебя по шее, чтобы голова отвалилась, да друг у тебя хороший, мне понятный. К вам по-человечески, а вы... Что тут, что там — привет один. Шлепай, не держу.
И с ожесточением плюнув в траву, он направился к машине.
— Да подожди ты!
Рябой только махнул рукой. В этом его взмахе было столько горечи и обиды, что мне стало стыдно.
— Постой! Сам не знаю, как получилось. Не в себе я.
Рябой не оглядывался. Я догнал его и повернул за плечо.
— Извини, в затмении ляпнул.
Его лицо прояснилось. Глядя в сторону, он сурово произнес:
— Извини... Кусаешь протянутую руку и не понимаешь того, что укусить можно больно.
— Убили меня. А я — не я. И мухоморы все стращают.
— Ты смотри-ка, действительно человек не в себе.
— Так подбросишь до города?
— Да ладно, помогу добраться, к одному уж...
— Слушай, Рябой... — обрадовано заговорил я.
— Опять — Рябой. Ла-ми-но-ур-хи-о!.
— Имя какое-то дикое. Лучше буду звать тебя Лам.
— Черт с тобой, зови. Пользуйся. Знаешь, что я не набью тебе морду. Ност! — Это относилось уже к его напарнику. — Я с ним в кузове. Поехали.
И вот мы уже трясемся с Рябым в пустом кузове военной машины, бешено летящей к городу. Не везло, не везло, а теперь так повезло, что только держись. Самое время начать разговор.
— Так где же твой приятель? — спросил Рябой.
— Можно сказать, сгинул, пропал без вести. Ушел за грань, как те... с парохода...
— Бывает. Сегодня он, завтра — ты...
— Я тоже едва унес ноги. Не я, вернее, а не-я. Я-то действительно сгинул. Похоронить даже не пришлось. Кто-то вертит нами, как хочет. И я почти знаю, кто и где... У тебя поесть что-нибудь найдется? — без всякого перехода добавил я. — Вторые сутки голодую.
— Почему же нет. Вы меня угощали.
Он засунул руку в ящик под скамьей, вынул банку тушенки, вскрыл ее ножом и протянул мне.
— Не обессудь, солдатский харч. Ешь, я-то сыт по горло. Рассказывай дальше.
Мгновение поколебавшись (а ведь другого выбора у меня и не было), я, будь что будет, коротко, без подробностей, рассказал ему все. И о гдоме, и о проникновении в этот мир, и о Космоцентре, как источнике зла, и сдвигах во времени. Рябой слушал серьезно, не перебивая. Когда я кончил, он, помолчав, спросил:
— Ну и что ты предлагаешь?
— Нужно нанести удар по центру всей системы, которая здесь, в Сибирских Афинах. Вывести ее из равновесия. Но только, что при этом произойдет, никому не известно.
— Забавная история... Взорвать?
— Взорвать! Уничтожить! Извести! Расстрелять! Слышал я уже такое. Старо и примитивно. А там хитрая штучка, вся на датчиках, на индикаторах; о тебе на подходе уже все знают. Взорвешь, да не
то. Окажется, что это не Космоцентр, а Дворец Дискуссий.— Тебе видней.
— А что означает та фраза, которую передал тебе отец: "Хоронги таллада ок"? — неожиданно для себя спросил я.
Рябой, как и тогда, на реке, сосредоточенно молчал, только белки глаз мрачно мерцали из-под шлема. Я не торопил его.
— Она означает... — неохотно пробормотал он, — примерно следующее: наступает конец света. Но я что-то не верю
— А зря. Твой отец мудр.
— Короче, что нужно, говори.
— Совсем немного, сущие пустяки. Бочку касторового масла.
Рябой заржал заразительно, показывая крепкие, здоровые зубы.
— Ну, ты даешь... Я-то развесил уши, слушаю... Будет тебе бочка с маслом. Мы из него тормозную жидкость делаем. Значит, Космоцентр затормаживать?
— Как раз наоборот: растормаживать. Еще бы одежонку какую поприличней. В этой шкуре меня там уже видели.
— Сделаем.
— Тогда завтра около десяти утра жду тебя на перекрестке улицы Слепой с Разбойничьей щелью. Устраивает? — Город я почему-то знал до тонкостей, до последнего переулка и тупичка.
— Подходяще. Бочку я сегодня ночью в грузовик заброшу. А теперь вылезай, город рядом, стражи могут проверить. А связываться с ними не хотелось бы.
Он постучал кулаком в кабину, машина остановилась, и мы вылезли из-под тента.
— До завтра.
— Можешь не сомневаться.
Я стоял, глядя вслед уходящей машине. Неизвестно, что из всего этого получится. Но почему-то я верил Рябому, странному солдату с мрачным лицом.
80.
— Погружайся, милый, в глубины бессознательного, — сказала Бэтээр и поцеловала меня в лоб.
Со стороны я представлялся, вероятно, этаким праздношатающимся хлыщем, с независимым видом взирающим на митинговую суету утреннего города, одетым в новенький светло-голубой костюм и ковбойскую ярко-желтую шляпу. Мое лицо, на котором ничего нет, кроме безграничного презрения к озабоченным демонстрантам, и являлось последним портретом Мара. Но изображать пресыщенного гуляку, конечно, не главное мое занятие. Ведь я должен был как можно осторожнее подобраться к площади, где в укромном закутке меня ждет Рябой.
Кроме речей ораторов, взывающих к разрушению и составлению проскрипционных списков, кроме одобрительных воплей восторженных слушателей, тут и там раздавались выкрики газетоносцев: "Вторжение! Вторжение!" Я увертывался, как мог, и от них и от митингующих, но меня все же отловили. Можно было попробовать отбиться от них, но невдалеке маячили стражи в голубых мундирах, а, может быть, это и были те самые вооруженные массы. Меня тащили неловко, волокли, роняли, и уже ковбойская шляпа отлетела куда-то в сторону, а светло-голубой костюм превратился в темно-серый. Потом меня начали поднимать на какой-то помост и я уже видел над своей головой топор или лезвие гильотины, Но меня всего лишь распяли на каменном кресте, на котором раньше висела табличка "Вакансия". "Теперь вакансия замещена", — с тоской подумал я. Ни вырваться, ни убежать я уже не мог. Восторженная толпа окружила крест, а сквозь нее волокли еще кого-то, потом остановились, ожидая свой очереди. Кажется, крест заработал вовсю. Я еще размышлял над тем, как они сумеют пробить каменный крест гвоздями, крещен я или не крещен, конец это или только начало, а они уже начали свою казнь.