Безвременье

Да все не так, не так! Я был и корнем, и влагой, и синевой, и шаром. А шар был Землей, Солнцем, кубиком Рубика, головой Марии Стюарт, катящейся по помосту, самим помостом, столбами под этим помостом, писцом, увековечивающим это событие, событием в общем виде, видом события, видом на море, морем в свинцовых тучах, свинцовой пулей, пулей, застрявшей в теле человека, человеком, вытачивающим на токарном станке заговоренную пулю, заговором от зубной боли, заговором против Цезаря, самим Цезарем, цезарем на монете, разменной монетой в игре своих друзей, друзьями и врагами сразу, трясущимися коленками врагов, коленчатым валом, девятым валом, планом по валу и номенклатуре, номенклатурой всех обществ сразу, обществом друзей природы, природой материи, материей мысли, мыслью некоего Степана Кондратьевича, когда он не имел в голове ни одной мысли, мыслью о мысли, мыслью о всем сразу, всем живом, неживом и полуживом, полумертвым квантом энергии, энергией Вселенной, вселенным и выселенным, засаленным и отмытым, мытарем и проповедником, пропогатором и провокатором; я был желтым, Аврелием Августином, Дионом Хрисостомом, шахтой и шатуном, абсолютной идеей и идеей всеобщего мира, моровой язвой, язвилищем и языком эсперанто.

Я впервые назвал себя — Я

Я был всем сразу, как и должно было быть, как есть. Всегда и вечно!

Но только вот чего не должно было быть, но возникло:

Где мир? Где Я? Где мое собственное Я? Я был бесконечным миром, уложившим свою историю в бесконечно малый, равный нулю, миг. Я был этим бесконечным миром, но я не был самим собой. Кто Я? Корень дерева, корень всех деревьев, кустов, травинок? Но я не являюсь ни одним из этих корней. Я — воин, убийца, философ, раб, господин, но я — никто из них. Разве это Я, если вижу его со стороны, вижу всех их, вижу, как они убивают, мыслят, работают. Все их действия — мои, все их мысли — мои, все их тела — мои. Но не Я-сам. Более того, я не хочу убивать, но они убивают; а раз они — это Я, то, значит, убиваю и Я. Но это не Я убиваю. Это все равно, что окружность, равная прямой линии, где прямая линия равна равнобедренному треугольнику, а равнобедренный треугольник равен прямой линии, равной, в свою очередь, нет, не в свою очередь, а одновременно, точке. Я переживаю бесконечный ряд чувств, пережитых ими, а раз Я был ими — значит, и мной, но это не мои, это их чувства, хотя я переживаю их все. Что же есть во мне моего? Мои надежды, мой страх, моя любовь? Но это и их надежды. Это не мой страх. Это не моя любовь. Это все их. Они существуют, а Я — нет. Но раз Я — они, то нет и их. Если нет их, нет и меня. Ну, а то самое-самое, что есть во мне. Что оно? Ответ и не нужен. Если это самое-самое — во мне, значит, оно не Я сам. Да где же Я? Я присутствую сразу везде, но это не Я присутствую сразу везде, а они, то есть снова — Я, но Я — не Я, а они. Вот все они, все Я стоят передо мною, и Я стою перед всеми ними, перед всеми Я. Все Я стоят перед всеми Я. Ну, пусть лежат, пьют, пляшут, рождаются, зачинают, умирают... Все Я перед всеми Я! Но нигде нет меня... Я сейчас думаю обо всем этом, но это думает кто-то из них, который и есть Я. Я есть только потому, что это именно не Я. И Я не есть Я только потому, что это именно Я и есть.

Где я? Бездна, дай ответ. Но бездна — это Я! Я не знаю ответа, потому что Я не могу дать ответ себе самому. Но Я и знаю ответ, если бы только Я знал ответ.

Я был полетом стрелы, пением свиристеля, улыбкой ребенка. Но Я — не полет, не улыбка, не пение. Я был умножением друг на друга чисел и отрезков, Я был дребезжанием струны. Но Я — не умножение, не деление, не дребезжание. Я был мыслью, чувством, восприятием. Но это были чужие мысли, чувства и восприятия. Это все не Я. Я был строительством разрушения, смехом плача, кубическим шаром, черной белизной, единством раздельности, жизне-смертью. Но все это был не Я. Я — самотождественное различие; бытие, которое в то же самое время и в том же самом смысле есть небытие!

Но Я хочу быть самим собою! Что бы это ни означало! Чем бы это ни было и чем бы оно ни закончилось! И снова это Оно! Не Я, а это и Оно.

Я хочу быть самим собою! Я хочу быть Я!

– Похвальное желание, ничего не скажешь, — одобряюще похлопал меня по плечу людо-человек.

Он — это был Он, а я — это был Я. Я и больше никто и ничто.

— Похвальное желание, — повторил он, соскребая с себя кубические дроби. — То есть вы хотите стать людо-человеком?

Теперь, когда я стал самим собой, я больше никем не хотел становиться. Я так и ответил:

— Нет.

— Ну, ну, не волнуйтесь только, — попросил он. — И вот еще что... Зовите меня просто Иваном Ивановичем. А то: людо-человек, людо-человек. Да ими хоть пруд пруди, а толку никакого. Я понимаю вас. Сначала очень хочется обрести свое собственное Я. Ну, а уж потом и все остальное. Ведь так?

— Нет, мне больше ничего не надо.

— Конечно, конечно. Вам больше ничего не надо. Абсолютно ничего, никогда и нигде. Ведь у вас есть ваше собственное Я. А откуда, кстати, оно появилось?

— Не знаю.

— Согласен. Полностью. с вами согласен. Вы, конечно, не знаете, откуда и как это собственное Я свалилось на вас. Ну, свалилось, да и свалилось. Мало ли что падает на голову. Бывает и потяжелее, похуже.

— А чем это вам не понравилось мое собственное Я?

— Мне? Да что вы? Кушайте на здоровье! Я даже очень и очень рад, что на вас свалилось это самое, как его!, ах, да... собственное ваше-переваше Я. Мне-то что, не на меня ведь оно свалилось. Но вернемся к нашим баранам... Я о вашем желании стать людо-человеком...

— Не хочу я быть людо-человеком.

— Ну, тогда: человеко-людем...

— И им не хочу.

— Естественно, ведь это одно и то же, что человеко-людь, что людо-человек. Тут дело только в грамматике, а не в сути. Ну, может, тогда — героем, полубогом или самим Богом. Вы уже о нем неоднократно упоминали, просили у него даже что-то. Вот теперь сами у себя и попросите.

— Да не хочу я быть никем, кроме самого себя.

— Поначалу все кажется простым, — как бы согласился людо-человек Иван Иванович. Видно было, как проклятые дроби жали ему подмышками и в паху. — Хотите еще что-нибудь посмотреть?

— Нет.

— Понимаю, понимаю. Ведь вы видите все! Все, что есть, было и будет. А больше-то уж ничего и нет... Но дело в том, что если взять все-все-все!, то останется еще нечто. И вот это нечто вам и захочется узнать.

16.

Во что бы то ни стало, нужно было идти.

Пров шел путем, проделанным им тысячи раз по знакомым старым улочкам. Мимо белой церкви поднялся он к новому шоссе на Средне-Кирпичной. Рев машин, белеющие шпалеры девятиэтажек, неумолимо наступающие на старую часть города, и предвкушение еще одной победы, если можно так сказать, над Маром, ибо игра шла по довольно крупному счету. На что он вообще надеялся? Но для полной уверенности надо было все же совершить эту прогулку. На повороте зеленел какой-то новый дощатый забор, так что автомобильный поток оказался как бы оттесненным в узкое русло прежней дороги. Опять что-то раскопали... Это уже традиция — раскапывать среди зимы и в самом неподходящем месте...

Но тут сердце Прова вздрогнуло и замерло: над верхом высокого забора он заметил высокую крышу и почерневшую кирпичную трубу. Там стоял ее дом. Воскресший из небытия, вне времени и пространства, он был дик и несуразен, как оживший покойник, эксгумированный через десяток лет. Чтобы убедиться в этом окончательно, Пров приблизился к небольшим воротцам, где и встретился с молоденьким сержантом милиции.

— Сюда нельзя, — коротко и сухо предупредил тот, заметив попытку Прова приоткрыть калитку.

— Почему же?

— Вам зачем? — строже и вопросом на вопрос ответил сержант, внимательно разглядывая Прова.

— Я... тут жил раньше.

— Документики предъявите.

— У меня нет с собой документов.

— Тогда запишем со слов. Пройдемте вон в ту машину.

Пров уже жалел, что затеял этот экскурс в прошлое, однако ничего другого не оставалось, как назвать себя. Сержант деловито все записал и связался по радио с кем-то, где тотчас подтвердили сказанное Провом.

— Вы можете идти.

 Когда милиция говорит: идите, как-то неудобно сидеть или стоять, тем более задавать вопросы. Пройдя снова мимо забора (плотный, ни единой щелки), Пров зашагал восвояси, оглянувшись напоследок с угла улицы. Да, крыша несомненно та, только цвет какой-то странный, серый. Что ж, встреча с композитором и фотомастером Маром в понедельник обещает быть интересной, чего не скажешь о привидениях из прошлого.

А в воскресенье следующего дня, ближе к обеду, Прову позвонили два незнакомца, и тот почему-то не удивился предъявленным ему удостоверениям. Подумалось, правда, что раз в выходной и без повестки, значит дело важное, не шуточное. В отличие от прямолинейного сержанта эти двое были в штатском и отменно вежливы.