"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26
Шрифт:
— Все спокойно, товарищ старший лейтенант, — отрапортовал разведчик. — Никакого движения у противника не наблюдается. — И, повернувшись опять к стереотрубе, он добавил уже другим, неофициальным тоном, будто с трубой своей разговаривал: — Притаились, гады! Ровно и нету там ни души. С самого утра хоть бы один показался! В журнал записать нечего.
Он имел в виду «Журнал разведки», в который дежурящий на наблюдательном пункте должен записывать все, что заметит у противника. В журнале этом наряду с записями немалой ценности появлялись и курьезные. Один молодой разведчик записал:
«В 13.00
Над этой записью потешались несколько дней.
Сейчас старший лейтенант не интересовался журналом. Он сказал разведчику:
— Освободите место у прибора. Товарищ полковник желает взглянуть на Тарунинские высоты.
— Да какие ж это высоты! — посетовал, уступая место, разведчик. — Одно название. Глядеть не на что!
— А вы что, Казбек хотели бы иметь перед собой? — улыбнулся полковник, усаживаясь на дощатое сиденье у стереотрубы.
Видимость была хорошая.
На первом плане тянулась бурая полоса стрелковых окопов, траншей, всяческих щелей и укрытий, где затаилась невидимая пехота. Все это было густо опутано ржавой колючей проволокой, между которой вырос бурьян. Проволока походила на бурьян, а бурьян походил на проволоку: все покрывали пыль, гарь и копоть от разрывов снарядов и мин.
Передний край обороны — так называлась эта полоса, куда больше всего сыпалось стали и тротила и где все-таки прочно сидели в земле, как гвозди, вбитые в стену, люди в круглых касках. И никакая сила не могла выдернуть эти гвозди: не могли немцы, как ни старались, хоть бы на сто метров сдвинуть русскую черту.
Все это было очень хорошо знакомо полковнику, смотреть сюда было незачем. Но его внимание привлек вынырнувший откуда-то из-под земли солдат. Маленькая фигурка в бурой, под цвет окружающему, одежде не спеша двигалась вдоль окопа, будто шел человек по мирному проселку или по деревенской улице. Не очень далеко от него вздыбилась земля, со всех сторон начали вырастать черные кусты разрывов, а он шел, даже не нагибаясь.
— Вот леший! — с досадой и невольным восхищением воскликнул полковник, любивший храбрых людей. — До чего же привык солдат к снарядам! В гости к соседу, небось, идет. Закурить на пару...
— Бродят стрелочки! — сказал старший лейтенант, догадываясь, что увидел полковник. — Достается за это от начальства, а им все нипочем. Разгуливают, как по Невскому...
— На Невском бывает и опаснее, — возразил полковник. — А ленинградцев во время артиллерийского обстрела загнать в убежище тоже нелегко.
Это он хорошо знал из собственного опыта. Когда в прошлом году он приехал всего на один день в Ленинград и, как во сне, очутился вдруг в своей квартире, начался артиллерийский обстрел города, по радио объявили тревогу. Он только-только успел поцеловать жену и сынишку и ни на секунду не хотел расставаться с ними, но все же скомандовал:
— В укрытие! Где у вас здесь бомбоубежище?
— Под домом, — отвечала Мария
Николаевна. — Только я туда не хожу. Надоело бегать вверх да вниз. (Квартира Бурановых была на пятом этаже, а лифт в те дни, конечно, не работал.)Ксенофонт Ильич стал доказывать жене, что она не имеет права оставаться в квартире, подвергая опасности не только себя, но и ребенка. Мария Николаевна уверяла, что опасности никакой нет, а если и есть, так не больше, чем внизу, в подвале. Еще вопрос, что лучше: быть заживо погребенным или взлететь на воздух? Она определенно предпочитала последнее. Буранов рассердился, повысил голос, но тут, на их счастье, объявили отбой. Тогда оба они расхохотались, и все стало чудесно. Мальчик, впервые в жизни с недоумением наблюдавший ссору родителей, запрыгал вокруг них, хлопая в ладоши и крича:
— Вот и помирились! Вот и помирились! Отбой! Отбой!
Мимолетное воспоминание об этом случае вызвало легкую, нежную улыбку на лице Буранова. Солдат, напомнивший Буранову очень дорогое, и сам стал как-то особенно дорог ему, и полковник вздохнул с облегчением, когда тот спрыгнул в траншею. Отстраняя думы о семье, Буранов сказал:
— Вот дьяволы! По отдельному солдату артиллерийский огонь открывают. Снарядов не жалеют!
— Нам бы столько снарядов! — отозвался старший лейтенант.
— А что, разве у вас в полку снарядов мало?
— Да как будто и немало, а все об экономии твердят.
— И правильно! Зря стрелять негоже. Если б мои артиллеристы вздумали стрелять, как сейчас немцы, я бы их взгрел. А за шатание под огнем тоже взыскивать надо.
— В земле-то сидеть прискучит, товарищ полковник, — сказал разведчик, по фронтовой привычке без особой церемонии ввязываясь в разговор начальства. — А может, в самом деле, табачку не хватило. Не куривши-то в земле сидеть и вовсе тошно.
— Нет, на рожон лезть не годится. Почему немцы так не разгуливают?
— Гайка слаба, товарищ полковник. Куда им?
— Брось врать, Клюев! — перебил лейтенант. — У них тоже есть отчаянные.
— Так это — которые пьяные, — не сдавался разведчик. — Известное дело: накачают солдата шнапсом, ну, он и делается, что бешеный бык. Так разве ж то настоящая храбрость?
— Нет, друг, — с улыбкой возразил Буранов, — есть и у немцев храбрые люди. Нельзя отрицать. Да ведь не в том суть. Кто за что дерется, вот в чем главное...
Но развивать мысль эту полковник не стал — погрузился в наблюдения, словно бы всем существом своим перенесся туда, где скрывался противник.
Неартиллеристу, а тем более человеку невоенному рассматривать там было бы нечего: что интересного в плоском, буром бугре, усеянном битым кирпичом? Но Буранов двадцать лет служил в артиллерии и умел видеть прячущегося противника. А сейчас для него не было ничего на свете интересней этого унылого пейзажа.
Два месяца назад командир артиллерийской бригады полковник Буранов был назначен командующим артиллерией особой группы войск генерала Лиговцева. Когда в штабе фронта спросили Лиговцева, кого из поступающих в его подчинение артиллерийских командиров считал бы он возможным назначить командующим артиллерией группы, генерал, не задумываясь, ответил: