Биохакер

Но и тогда здесь было скверно. Сыро, холодно, где-то капала и журчала вода, желтыми клоками с труб свисала изоляция, тускло светили запыленные лампы, и постоянно казалась, что кто-то внимательно заглядывает тебе через плечо. Сейчас лампы не светили, и Хантер зажег подствольный фонарь. Его луч метался по стенам, выхватывая то сырую штукатурку, то ржавые потеки, то граффити и груды мусора, – похоже, в подвалах жили или, по крайней мере, пользовались ими как временным убежищем. Вонь дрожжей не пробивалась сюда, сменившись сильным запахом плесени.

Шаги звучали то глухо, то гулко – шутки акустики. Иногда приходилось нагибать голову, чтобы не стукнуться макушкой о низкий потолок в ржавых кишках труб. Машке, судя по всему, это подземелье было неплохо знакомо. Она уверенно шагала, постукивая лопаткой о стену. Потом застенчиво подошла к Хантеру и взяла его за руку, по-прежнему обтянутую перчаткой. Хантер хмыкнул, но ничего не сказал. Тезея девочка как будто избегала, даже смотреть на него не хотела.

Они спустились еще на уровень ниже по крутой железной лестнице, где луч фонаря запрыгал по ступенькам. А потом еще. И еще. Так глубоко Тезей не забирался даже во времена своей подвальной отсидки и не подозревал, что в родном НИИ есть столько подземных уровней. Похоже, тут действительно был бункер. Бункер на случай термоядерной войны… Смешно. От термояда не спасешься ни в каких бункерах, и от химер толстые стены и свинцовые перекрытия не защита.

А потом, после невесть какого лестничного пролета, под ногами скрипнул песок. Сначала песка было мало – он лишь тонким слоем покрывал бетонный пол коридора. Потом в него начали проваливаться ноги. Песок был рыхлым, сыпучим и странно сухим для сырого подвала. Впрочем, воздух тоже стал суше. Суше и еще холодней. Тезею внезапно показалось, что он – муравей, движущийся по краю воронки, в глубине которой притаился большой муравьиный лев. Биолог замедлил шаг и окликнул шедших впереди Хантера с девочкой:

– Эй…

Эти двое остановились и обернулись как-то синхронно. Охотник опустил фонарь в пол, так что фигуры были освещены снизу – плечи и подбородки, а лица скрывала тьма, и Тезей на секунду поразился их призрачному сходству.

– Маша, ты уверена, что папа живет здесь?

– Папа тут, – нетерпеливо ответила девочка и потянула Хантера за руку.

Тезей прислушался. Ни звука – не капала и не журчала вода, не гудела проводка, и даже песок не шелестел. Никто не дышал, не двигался и не жил здесь, на шестом или седьмом подземном этаже здания Института экспериментальной генетики.

– Ричард, – сказал он по-английски. – Мне кажется, это ловушка.

Охотник улыбнулся. Самой улыбки Тезей не видел, но уловил блеск глаз и зубов.

– Димитри, – в тон ему протянул Хантер, – мне кажется, что ты сам нас сюда притащил. И, конечно, мы можем еще год шариться по этому тухлому городу, ни на шаг не приблизившись к разгадке, но, если уж мы здесь, почему бы тебе просто не сдвинуть с места свою задницу и не пройти еще немного?

Сказав это, он развернулся и зашагал дальше по засыпанному песком коридору, ведя девочку за руку и унося световое пятно прочь. Остаться в полной темноте и одиночестве было еще страшней, чем угодить в пасть муравьиному льву, так что Тезей поспешил следом.

Идти действительно оставалось совсем немного. Еще через пару шагов, когда пол окончательно скрылся под песком – по ощущениям песчаное покрытие было здесь не меньше полуметра глубиной, – коридор внезапно открылся в огромный зал. Сначала Тезей не понял, что это зал. Он только видел, что охотник и девочка остановились и что луч фонарика перестал прыгать по стенам и полу и протянулся вперед, как световое копье. Наконечник копья терялся где-то во мраке за плечом Хантера. Охотник переключил фонарь на рассеивающий режим и шагнул внутрь, давая дорогу напарнику.

Судя по всему, это было центральное серверное помещение всех пущинских институтов, а может, и не только пущинских – может, одно из больших хранилищ данных, телекоммуникационных узлов, еще недавно связывавших в одну нервную сеть все инфо-ресурсы планеты. Здесь было очень холодно. Многоярусные черные панели системных блоков, матово отблескивающие, уходили куда-то ввысь, чуть ли не к самой поверхности, окольцовывая круглый зал. А в центре возвышалась большая груда песка. На этой груде лежал человек в перепачканном лабораторном халате. Он лежал на спине, полузарывшись в песок, но ясно видна была голова с острым носом и темными провалами глаз. Тезей почувствовал, как холод поднимается по позвоночнику, и дело было не в ледяном воздухе зала. Он узнал лежавшего – несмотря на паршивое освещение, на песок, засыпавший руки и плечи, и на то, что сейчас Андрей Летаров куда больше смахивал на мертвеца, чем на живого человека.

Но он не был мертв. Голова повернулась, песок ссыпался со щеки. Человек с усилием пошевелил губами и со второй или третьей попытки произнес, или, вернее, прошелестел:

– Машка… Машка, я же сказал тебе – не приходи сюда. Я велел тебе приглядывать за мамой.

– Мама спит, – строптиво ответила Машка.

Ее звонкий голосок отразился от стен и, пометавшись эхом, заглох где-то в вышине.

– А дядя Дима сказал, что хочет с тобой поговорить. Вот я его и привела.

Выступив из-за спины Хантера, где она все это время пряталась, девочка дернула подбородком, указывая на Тезея.

Голова на песке снова немного повернулась. Тезей почувствовал взгляд, ощупывавший его из черноты глазниц.

– Солнцев, – равнодушно прошелестел человек. – Я думал, ты погиб. Тебя искали в тот день, но так и не смогли найти.

Тезей сглотнул и шагнул вперед, затылком чувствуя, как Хантер тоже качнулся вперед за его спиной и поудобней перехватил винтовку в левой руке. В правой охотник по-прежнему сжимал ладонь Машки.

– И я думал, что ты погиб, – негромко, в тон лежавшему на песке ответил Тезей. – Ты ведь умирал уже тогда, когда я уходил. Значит, все-таки вколол себе генбот?

– Значит.

– И как, подействовало?

– Как видишь.

Человек поднял руку с песка, и следом потянулись какие-то белые тонкие корешки – кажется, они проросли сквозь ткань халата прямо в плоть. Некоторые корешки рвались, стеклянно звеня и заворачиваясь тонкими усиками, но большая часть держалась.

– Это дерево, – сказал человек и мелко захихикал, захлюпал, давясь то ли песком, то ли смехом, – дерево, растущее под землей. Теперь я – дерево.

Преодолевая себя, Тезей пересек зал и остановился над тем, что когда-то было Андреем Летаровым. В груде песка при этом что-то беспокойно завозилось, и на поверхности мелькнул более толстый корень – мелькнул, дернулся и пропал, словно свет не пришелся ему по вкусу. Присев на корточки, биолог заглянул в глаза бывшего товарища – черные, выпуклые, блестящие глаза. Эти глаза были до самой кромки полны безумием.

– И как же ты это делаешь? – спросил Тезей.

…Он не смог сделать этого тогда по просьбе, или, верней, по приказу Вечерского. А сейчас ноги по колено погружались в рыхлый и отчего-то горячий снег, в спину смотрели пулеметные дула броневиков, а в лицо смотрела смерть – тысячами и миллионами желтых, зеленых, янтарных и рубиново-красных глаз. Смерть была за рекой, и смерть была рядом, в его крови. Пошатываясь, он продирался сквозь бурелом и сбитые ветки, не замечая, что сучки рвут брюки и кожу. Потом он споткнулся и упал лицом в снег. Медленно повернул голову. Совсем рядом с его щекой торчал жесткий стебель. Сам того не замечая, он почти вышел к реке. Осталось преодолеть тростниковые заросли. Он вцепился в снег руками, набирая полные пригоршни. Жесткая наледь крошилась под пальцами, расплывалась грязной водой.