Благословенный

— Он сам виноват! — дрожащим голосом выдавила Кэрол. — Он сам все разрушил! Он убил Куртни, Даяну, мою маму и свою… он причинил слишком много зла. Кто-то должен был его наказать. Такое зло не может оставаться безнаказанным. Пусть мучается. Он заслужил. Я рада, что смогла ему отомстить. Рада.

«Как бы он не пожелал отомстить тебе, деточка, если узнает, что ты жива. А ведь он это чувствует, и черт забери меня, если это не так! Я даже почти уверен, что он тайно продолжает поиски и не остановится, пока не найдет», — думал с тревогой Касевес, сжимая в объятиях молодое женское тело и тая от удовольствия, чувствуя, как в нем все еще живет былой ловелас и, похоже, и не собирается уходить на покой. Он чувствовал легкое удовольствие, но никак не похоть, потому что смотрел на эту красивую женщину, как на дочь… ну, или почти, как на дочь. В общем, он никогда не упускал случая прижать ее к себе и обнять, не больно-то задумываясь над тем, что его к этому принуждает.

Он разглядывал ее и вздыхал, не в силах преодолеть возмущение и досаду, что такая женщина, молодая, красивая, томится без мужской любви, пропадает, так сказать… Ах, где его молодые годы! Где мужики, перевелись все, что ли? Почему позволяют этому сладкому сочному плоду киснуть, вянуть этому дивному прекрасному цветочку без тепла и света любви? Сюда бы Рэя… Сразу бы растормошил он это уснувшее грустное гнездышко, разворошил бы ее слишком аккуратную постельку, которую давно уже пора превратить в хаос любовных безумств. И выбил бы из ее головки мысли о Джеке, заставил бы забыть о тоске и одиночестве. Некогда было бы ей о нем думать, да грустить. Касевес искренне сожалел о том, что Кэрол и Рэй не могут быть вместе. Он считал, что он как раз тот мужчина, который ей нужен. Рэй по-прежнему оставался его любимчиком, и никто не мог затмить его в глазах старика, потому что, как и себя, Рэя он считал истинным мужчиной, настоящим, каких сейчас мало. Где они, эти мужчины? Разве позволил бы Рэй томиться без любви такой девушке, если бы был рядом? Нет, как и он, Касевес, Рэй знает, что женщины рождены для них, для того, чтобы их любить. А они, мужчины, рождены для того, чтобы любить, чтобы срывать эти прекрасные цветки, вкушать эти сладкие плоды…

А Кэрол не думала о мужчинах. Она спала в одиночестве, в свои-то годы, когда только и надо, что забавляться в постели, а не спать. Потому она и грустит, и думает о своем Джеке, что некем заполнить эту пустоту в душе и в постели. Уж не собралась ли она всю жизнь хранить верность своему супругу, мучаясь угрызениями совести из-за того, что потеряла голову в объятиях стоящего мужика, Рэя, рядом с которым просто грех не потерять голову, как считал Касевес. А Джек…

Она будет любить его всегда, он это понял. Но знала, что после того, что она сделала, пути назад нет. Джек никогда не простит и не пощадит ее после этого. Пожалела ли она?

Касевес пробыл у нее в гостях две недели, и все это время внимательно за ней наблюдал. Нет, она не жалела. Она жила как человек, добровольно обрекший себя на одиночество и страдания, как человек, которому не оставалось ничего другого и который не мог поступить иначе, чем поступила она, отказавшись от любимого мужчины. Она была несчастна, Касевес видел это. Очень несчастна. И очень одинока. Лишь дети были ее единственным утешением, и ради них она теперь жила. Аманда, ее няня, подруга и помощница, обожала детей, да и к самой Кэрол относилась с нежной и какой-то жалостливой симпатией. Няня ничего не знала о прошлой жизни Кэрол, и не лезла с расспросами, хотя было заметно, что ее одолевает любопытство. Как понял Касевес, Кэрол никому ничего не говорила о себе, носила на пальце скромное золотое колечко, которое когда-то перед священником надел ей Мэтт, хранила урну с его прахом, возле которой стояла в черной рамке его фотография и статуэтка. Патрик часто стоял рядом и разглядывал незнакомое лицо на снимке. Кэрол рассказала ему, что до того, как она вышла замуж за его папу, у нее был другой муж, но он умер через несколько дней после их свадьбы. И уверила мальчика, что он вовсе не был маньяком, а папа просто из ревности такое про него наговорил. С удивлением она замечала, что мальчик уделяет много внимания фотографии Мэтта, и не могла понять, почему. Патрик любил также разглядывать и статуэтку, сделанную его руками. Он усердно и с интересом вырезал из дерева разнообразные фигурки, лепил их из пластилина, и говорил маме, что хочет стать скульптором. Кэрол даже записала его в специальный кружок, чтобы мальчик мог развивать свой талант. Ну, насчет таланта пока было не ясно, но вдохновения у ребенка было хоть отбавляй. Кэрол не знала, куда девать его работы, которыми он завалил весь дом, но была рада, что у мальчика есть увлечение. К тому же мальчик стал заниматься боксом, записался в секцию и был очень доволен. Кэрол не возражала. Особых неприятностей он ей не доставлял, если не считать поколоченных им мальчишек, с которыми он устанавливал отношения и доказывал свой авторитет, но увечий он никому не наносил. В общем, был обычным мальчишкой, разве что слишком вздорным, надменным, характерным и через чур бесстрашным, но Кэрол это не особенно тревожило, потому что она ни на секунду не забывала, чья кровь течет в жилах Патрика, и чем старше он становился, тем явственней было видно, что он сын своего отца, настоящий Рэндэл, как бы Кэрол этому не пыталась помешать. Но мальчик проявлял не только отрицательные черты характера Рэндэловской крови, но и имеющиеся у нее положительные и достойные, такие, как самостоятельность, ум, сообразительность. В свои неполные семь лет он вел себя, как мужчина и глава семьи, чувствуя ответственность за маму, как за слабую женщину, и за маленьких братьев, даже не догадываясь о том, что у них другой папа. Кэрол умилялась и гордилась своим не по годам умным и самостоятельным сыном. Он вырастит настоящей личностью, сильной, выдающейся, как и его отец, это уже было ясно, только она надеялась, что своей любовью, своим воспитанием смягчит отрицательные стороны унаследованного им характера от деда и отца. Патрик был слегка высокомерен даже с ней, с негодованием отвергая ее заботу и лишние, как он считал, нежности, доказывая, что он уже слишком взрослый, чтобы мама накрывала его своей юбкой. С болью в сердце Кэрол видела, что даже теперь, особенно теперь, когда Джека не было рядом, он еще больше стал ему подражать. Мальчик очень скучал по нему, очень нуждался, но старательно пытался это скрыть, слишком гордый, чтобы показать свою слабость. Но увидев однажды отца по телевизору, он не выдержал, расплакался и убежал в свою комнату, откуда не выходил потом целый день. Плакала и Кэрол, и в какой-то момент едва не поддалась порыву отправить мальчика к Джеку. Она схватила телефон и набрала номер. Она не рассчитывала застать Джека дома днем, но он вдруг взял трубку. Услышав его голос, Кэрол оцепенела. Не дождавшись ответа, он не положил трубку, а почему-то продолжал молчать и слушать.

— Кэрол, это ты?

Вздрогнув и перепугавшись, она поспешно бросила трубку. Он не мог этого сказать, ей послышалось! Она никогда больше не поддавалась искушению услышать по телефону его голос. Все, что она могла придумать, чтобы объяснить Патрику то, что они уехали и не могут быть с папой, а так же чтобы предотвратить попытки мальчика связаться с ним, с Рэем или дедом — она сказала, что они вынуждены прятаться от врагов Джека, которые хотят их найти и убить, чтобы ему отомстить. Поэтому папа не может с ними связаться, так как за ним следят, и они не могут ему даже позвонить. Сказать, что Джек, например, умер, Кэрол бы не смогла, да смысла в этом не было, потому что Джек время от времени мелькал на экранах телевизоров. Этим же она могла объяснить и конспирацию. Уверенный в том, что за ними охотятся бандиты, Патрик держал язык за зубами, не выдавая никому ни их настоящей фамилии, ни настоящего имени мамы, ни того, кто был его папой. Кэрол понимала, что это не может длиться вечно. Патрик рос, и она понимала, что не сможет долго его удерживать, что придет время, когда он поймет, что к чему и захочет встретиться со своим отцом. Ей придется держать ответ перед сыном за то, что она сделала. Она не знала, что тогда ему скажет. Не может же она рассказать о том, что его обожаемый отец на самом деле собой представляет, скольких он погубил, и почему ей пришлось от него бежать. Кэрол думала об этом и о том, что делать дальше. Она склонялась к мысли уехать туда, где Джек был не известен, куда не дошла его слава, где Патрик не мог ни услышать о нем, ни увидеть по телевизору. Где она могла сказать, что его папы больше нет… Патрик еще маленький, он отвыкнет за это время от него, подзабудет и не будет страдать так, как если бы она сделала это сейчас. А может быть, она не станет противиться и позволит Патрику встретиться с ним, и будь что будет. Не смотря ни на что, ее мучила совесть за то, что она разлучила их и утешалась мыслью, что совсем скоро они встретятся, обретут друг друга, отец и сын. Может быть, Джек поостынет к тому времени, и отпустит ее и ее близнецов, не причинив никакого вреда. А Патрик сможет жить и с ним, и с нею, как она когда-то и хотела. Кэрол чувствовала, что так и сделает, скорее всего, понимая, что не имеет никакого права отбирать у Патрика отца, а у Джека, каким бы он ни был, единственного сына. И пусть Джек не простит ее, пусть сделает, что хочет, лишь бы детей ее не тронул. Все равно эта жизнь не доставляла ей никакой радости. Главное, сейчас все хорошо, у нее, у Джека и у Рэя. Они живы, ее проклятие их больше не преследует. Никто не умирает. Это главное. А время покажет.

Но Касевес был иного мнения. Теперь, увидев детей Рэя, он заговорил с Кэрол о том, чтобы уехать раз и навсегда подальше и от Джека, и от Рэя. И возможность общаться с отцом, которую она собиралась предоставить Патрику со временем, он считал недопустимой. Он напомнил Кэрол о том, какой есть ее муж, и посоветовал никогда об этом не забывать. Если она пошла на крайние меры, то пути назад нет, и придется ей идти до конца. У нее нет больше мужа, а у Патрика нет отца. И будет лучше, если мальчик уяснит это уже сейчас, пока еще маленький и сможет легче это пережить. А также посоветовал Кэрол найти себе мужчину, которого малыш смог бы научиться воспринимать, как отца, и полюбить. Пока он еще так мал, это вполне возможно.

Но пока Кэрол уходила от этой темы. Она понимала, что единственная возможность навсегда отрезать Патрика от отца, это сделать это тем же способом, каким она отрезала сына от Джека. Но она не могла заставить себя причинить ребенку боль. К тому же мысль, что он все равно когда-нибудь узнает о том, что отец его жив, что она жестоко его обманула, разлучила их, была ей невыносима и очень удручала.

Ситуация разрешилась сама собой, и таким образом, что Кэрол была шокирована. Однажды ночью Патрик пришел к ней в спальню. Она проснулась оттого, что почувствовала его взгляд. Открыв глаза, она увидела, что он стоит над ней и смотрит. Привстав, Кэрол протянула руку и зажгла ночник.

— Рик, что случилось? Тебе приснился страшный сон?

С трех лет Патрик спал один в своей комнате. Проверяя его сон по ночам, Кэрол часто замечала, что он включал ночник, видимо, боясь темноты. Джеку это не нравилось, но Кэрол уговорила его не вмешиваться. Она помнила, как страшно было ей самой маленькой в темной комнате, особенно, когда она просыпалась после ночных кошмаров, преследовавших ее с раннего детства, но мать запрещала ей спать с ночником. Даже будучи взрослой, когда жила одна в своей квартире, Кэрол частенько включала ночью торшер. Часто она задавалась вопросом, не мучается ли ее сын ночными видениями, подобными тем, что всю жизнь мучают ее. Она пыталась расспросить ребенка, но он молчал. По выражению его лица Кэрол поняла, что что-то такое с ним все-таки происходит, но почему-то мальчик не хочет с ней об этом говорить. Его скрытность, такая необычная для ребенка его лет, нежелание подпускать к себе даже маму, не нравились и тревожили Кэрол. Она помнила, что ей всегда хотелось поделиться с кем-нибудь своими страшными снами, чтобы ее успокоили и утешили, объяснили, почему ей видятся всякие страшные вещи, и чем старше она становилась, тем сильнее в ней укреплялась эта потребность, тем больше появлялось вопросов. Теперь она знала ответы. Знала, почему ей снятся страшные сны и почему они сбываются. То же самое происходило и с ее матерью. Доктор Гейтс назвал бы это наследственной патологией, болезнью, формой психического расстройства. Кэрол воспринимала это иначе, как дар и проклятие, перемешавшиеся в их крови и передающиеся из поколения в поколение. Возможно, Элен этого не понимала, и это свело ее с ума. Ей, Кэрол повезло больше, потому что она встретила того, кто смог ей все разъяснить, Габриэлу. Вопреки предсказаниям провидицы, Кэрол очень надеялась, что это минует Патрика, что ее сын не будет страдать от проклятия, уничтожающего все вокруг него, и дара предвидения, позволяющего видеть, что произойдет и терзаться в попытках этому помешать. Она панически боялась, что ее сын будет жить в том же аду, что и она, что она передаст этот ад своему мальчику, лишив его возможности жить обычной человеческой жизнью, любить и быть счастливым, а не обречь себя на одиночество, как она, дабы не уничтожить своим проклятием жизни любимых. Она надеялась, но чувствовала, знала, что ее мальчика это не миновало. Она чувствовала себя виноватой, приходила в отчаяние, но утешалась тем, что она может ему все рассказать и объяснить, когда он вырастет настолько, чтобы понять, что ее мальчик научится с этим жить, а, может быть, даже найдет способ от этого избавиться. Может, они вместе найдут. Но скрытность мальчика, его замкнутость, могли не только помешать ей помочь ему, но и обернуться для него катастрофой. Кэрол тешилась мыслью, что, может быть, Патрик обычный ребенок, и сны ему такие не снятся, как ей, что он родился не таким, как она, поэтому и молчит — ему просто нечего у нее спрашивать, его ничего не беспокоит, потому что то, что сломало ей жизнь, его обошло стороной. Но вот настал момент, когда ее надежды разбились в пух и прах.

— Мама, — дрожащим голосом проговорил Патрик, смотря на нее такими грустными тоскливыми глазами, что Кэрол поспешно вылезла из-под одеяла и потянулась к нему. — Мы никогда не вернемся к папе, да?

Кэрол привлекла его к себе, усадила на колени и обняла, поглаживая по головке. Забыв о своем высокомерии, мальчик прижался к ней и обхватил ее плечи руками. Кэрол стиснула зубы, чтобы не заплакать.

— Ты скучаешь по нему, мой мальчик? Ты хочешь, чтобы мы к нему вернулись? — она заглянула в залитое слезами личико, готовая сейчас же, наплевав на все, схватить трубку и позвонить Джеку, только бы не видеть своего ребенка таким несчастным.

— Да, скучаю и хочу к нему, но знаю, что нельзя. И мы никогда не вернемся к нему, никогда! Потому что мы проклятые, и если мы приедем к нему, он умрет. И нет никаких бандитов, которых ты выдумала.

Кэрол ошеломленно смотрела на него, не зная, что сказать.

— Мы проклятые, — повторял мальчик. — А папа нет. Я очень хочу к нему, и ты хочешь, я знаю, только мы не можем… не можем…

— Сыночек, откуда ты все это знаешь?

— Что?

— Ну… что нам нельзя возвращаться к папе, что мы… проклятые? Кто тебе сказал такое?

— Никто. Я сам знаю.

— Знаешь? Откуда?

Патрик пожал плечами.

— Знаю, и все. Я всегда знал. Не плачь, мамочка. Я знаю, что ты плачешь по ночам, — он обвил ее шею руками и прижался щекой к ее щеке. — Я с тобой. Я никому не дам тебя в обиду. Я буду тебе вместо папы. Мы не с ним, но ведь он у нас все равно есть, а если мы к нему придем, то его не будет… вообще. Пусть будет лучше так, как сейчас. Я не хочу, чтобы папа умер. А когда я вырасту, я буду издалека на него смотреть, иногда, и сразу уходить, чтобы не успеть навредить.