Бледное пламя

В конце ж была мучительная ночь,Когда постановил я превозмочьТой мерзкой бездны тьму, сему занятью180: Пустую жизнь отдавши без изъятья.Мне нынче^{37} шестьдесят один. По садуПорхает свиристель, поет цикада^{38}.

В моей ладони ножнички, они —Звезды и солнца яркие огни,Блестящий синтез. Стоя у окнаЯ подрезаю ногти, и виднаНевнятная похожесть: перст большой —Сын бакалейщика; за ним второй —Староувер Блю^{39}, наш здешний астроном,190: Вот тощий пастор (я с ним был знаком),Четвертый, стройный, — дней былых зазноба,При ней малец-мизинчик крутолобый;И я снимаю стружку, скорчив рожу,С того, что Мод звала "ненужной кожей".

Мод Шейд сравнялось восемьдесят в год,Когда удар случился. Твердый ротИскривился, черты побагровели.В известный пансион, в Долину ЕлейЕе свезли мы. Там она сидела200: Под застекленным солнцем, то и делоВ ничто впиваясь непослушным глазом.Туман густел. Она теряла разум,Но говорить пыталась: нужный звукБрала, застыв, натужившись, — как вдругИз ближних клеток мозга в диком танцеВыплескивались сонмы самозванцев,И взор ее туманился в стараньеСмирить распутных демонов сознанья.

Под коим градусом распада^{40} ждет210: Нас воскрешенье? Знать бы день? И год?Кто ленту перематывает вспять?Не всем везет, иль должно всех спасать?Вот силлогизм^{41}: другие смертны, да,Я — не "другой": я буду жить всегда.

Пространство — толчея в глазах, а время —Гудение в ушах. И я со всемиВ сем улье заперт. Если б издали,Заранее мы видеть жизнь могли,Какой безделицей — нелепой, малой,220: Чудесным бредом нам она б предстала!

Так впору ли, со смехом низкопробным,Глумиться над незнаемым загробным:Над стоном лир, беседой неспешливойС Сократом или Прустом под оливой,Над серафимом розовокрылатым,Турецкой сластью и фламандским адом?Не то беда, что слишком страшен сон,А то, что он уж слишком приземлен:Не претворить нам мира неземного230: В картинку помудреней домового^{42}.

И как смешны потуги ^{43} — общий рокПеревести на свой язык и слог:Звучит взамен божественных терцинБессонницы косноязычный гимн!

"Жизнь — донесенье. Писано впотьме".(Без подписи.)Я видел на сосне,Шагая к дому в день ее конца,Подобье изумрудного ларца ^{44} ,Порожний кокон. Рядом стыл в живице240: Увязший муравей.Британец в Ницце ^{45} ,Лингвист счастливый, гордый: "je nourrisLes pauvres cigales" [1] . — Кормит же, смотри,Бедняжек-чаек!Лафонтен, тужи:Жующий помер, а поющий жив.Так ногти я стригу и различаюТвои шаги, — все хорошо, родная ^{46} .

1

"я кормлю бедных цикад" (искаж. фр.) - французское "cigale" (цикада) спутано с английским sea-gull (чайка).

Тобою любовался я, Сибил^{47},Все классы старшие, но полюбилВ последнем, на экскурсии к Порогу250: Нью-Вайскому. Учитель всю дорогуТвердил о водопадах. На травеБыл завтрак. В романтической канвеПредстал внезапно парк привычно-пресный.В апрельской дымке видел я прелестныйИзгиб спины, струистый шелк волосИ кисть руки, распятую вразбросМеж искрами трилистника и камня.Чуть дрогнула фаланга. Ты дала мне,Оборотясь, глаза мои встречая,260: Наперсток с ярким и жестяным чаем.

Ты в профиль точно та же. Губ окромокТак трепетен, изгиб бровей так ломок,На скулах — тень ресниц. Персидский нос,Тугая вороная прядь взачесЯвляет взору шею и виски,И персиковый ворс в обвод щеки. —Все сохранила ты. И до сих порМы ночью слышим струй поющих хор.

Дай мне ласкать тебя, о идол мой,270: Ванесса, мгла с багровою каймой^{48},Мой Адмирабль бесценный! Объясни,Как сталось, что в сиреневой тениНеловкий Джонни Шейд, дрожа и млея,Впивался в твой висок, лопатку, шею?

Уж сорок лет^{49} — четыре тыщи разТвоя подушка принимала нас.Четыре сотни тысяч раз обоимЧасы твердили время хриплым боем.А много ли еще календарей280: Украсят створки кухонных дверей?

Люблю тебя, когда, застыв, глядишьТы в тень листвы. "Исчез. Такой малыш!Вернется ли?" (В тревожном ожиданьеТак нежен шепот — нежен, как лобзанье.)Люблю, когда взглянуть зовешь меня тыНа самолетный след в огне заката^{50},Когда, закончив сборы, за подпругуМешок дорожный^{51} с молнией по кругуТы тянешь. И привычный в горле ком,290: Когда встречаешь тень ее кивком,Игрушку на ладонь берешь усталоИли открытку, что она^{52} писала.

Могла быть мной, тобой, — иль нами вместе.Природа избрала меня. Из мести?Из безразличья?.. Мы сперва шутили:"Девчушки все толстушки, верно?" или"Мак-Вэй (наш окулист) в один приемПоправит косоглазие". Потом —"А ведь растет премиленькой". — И в бодрость300: Боль обряжая: "Что ж, неловкий возраст"."Ей поучиться б верховой езде"(В глаза не глядя). "В теннис... а в еде —Крахмала меньше, фрукты! Что ж, онаПусть некрасива, но зато умна".

Все бестолку. Конечно, высший балл(История, французский) утешал.Пускай на детском бале в РождествоОна в сторонке — ну и что с того?Но скажем честно: в школьной пантомиме310: Другие плыли эльфами леснымиПо сцене, что украсила она,А наша дочь была обряженаВ Старуху-Время, вид нелепый, вздорный.Я, помню, как дурак, рыдал в уборной.

Прошла зима. Зубянкой и белянкойМай населил тенистые полянки^{53}.Скосили лето, осень отпылала,Увы, но лебедь гадкая не сталаДревесной уткой^{54}. Ты твердила снова:320: "Чиста, невинна — что же тут дурного?Мне хлопоты о плоти непонятны.Ей нравится казаться неопрятной.А девственницы, вспомни-ка, писалиБлестящие романы. Красота лиВажней всего?.." Но с каждого пригоркаКивал нам Пан, и жалость ныла горько:Не будет губ, чтобы с окурка тонЕе помады снять, и телефон,Что перед балом всякий миг поет330: В Сороза-Холл, ее не позовет;Не явится^{55} за ней поклонник в белом;В ночную тьму ввинтившись скользким телом,Не тормознет перед крыльцом машина,И в облаке шифона и жасминаНе увезет на бал ее никто...Отправили во Францию, в шато.

Она вернулась — вновь с обидой, с плачем,Вновь с пораженьем. В дни футбольных матчейВсе шли на стадион, она ж — к ступеням340: Библиотеки, все с вязаньем, с чтеньем,Одна — или с подругой, что потомМонашкой стала, иногда вдвоемС корейцем-аспирантом; так страннаБыла в ней сила воли — раз онаТри ночи провела в пустом сарае^{56},Мерцанья в нем и стуки изучая.Вертеть слова любила^{57} — "тень" и "нет",И в "телекс" переделала "скелет".Ей улыбаться выпадало редко —350: И то в знак боли. Наши планы едкоОна громила. Сидя на кроватиИзмятой за ночь, с пустотой во взгляде,Расставив ноги-тумбы, в космах грязныхСкребя и шаря ногтем псориазным,Со стоном, тоном, слышимым едва,Она твердила гнусные слова.