Блокнот Бенто

– Три!

Другой руки.

– Четыре!

Он шагает ко мне.

– Пять! Повесьте сумку на плечо.

Я объясняю ему, что, принимая во внимание размер блокнота, если я так поступлю, то не смогу рисовать.

– На плечо сумку!

Подняв ее, он держит ее перед моим лицом.

Я завинчиваю перо, беру сумку и говорю вслух: твою мать.

– Твою мать!

Глаза его раскрываются, он, улыбаясь, качает головой.

– Значит так, непристойные выражения в общественном месте, – объявляет он. – Все, старший уже идет.

Теперь он, расслабившись, медленно кружит по комнате.

Я роняю сумку на пол, вынимаю перо и еще раз гляжу на рисунок. Тут нужна земля, чтобы ограничить небо. Несколькими штрихами я обозначаю землю.

Придя в зал, старший останавливается, раскинув руки в стороны, где-то позади меня и объявляет: «Сейчас мы вас выведем из галереи. Вы оскорбили моего сотрудника при исполнении служебных обязанностей, выкрикивали непристойные выражения в общественном месте. Вам предлагается немедленно проследовать к главному выходу – дорогу вы, очевидно, знаете».

Они выводят меня вниз по ступеням на площадь. Там они меня покидают и с сознанием выполненной задачи энергично взбегают вверх по ступеням.

Далее, многие ошибки состоят лишь в том, что мы неправильно применяем к вещам имена. Так, если кто-либо говорит, что линии, проведенные из центра круга к окружности, не равны, он – по крайней мере в этот момент – понимает под кругом нечто другое, нежели математики, Точно так же, когда люди ошибаются в вычислении, в голове они держат не те цифры, что стоят на бумаге. Поэтому, если посмотреть на то, что у них в голове, они не ошибаются; однако нам кажется, что они ошибаются, поскольку мы думаем, будто в голове они держат те же самые числа, что и на бумаге. Будь это не так, мы не считали бы, что они ошибаются, точно так же, как я не счел ошибающимся человека, кричавшего недавно, что его двор улетел на курицу соседа, – данная его мысль была для меня достаточно ясна.

(Этика. Часть II, теорема XLVII)

Велосипеду, который я нарисовал сегодня утром, больше шестидесяти лет.

Его хозяин – Лука, житель юго-восточного пригорода Парижа. Когда стоит хорошая погода и ему неохота выводить машину из гаража, он разъезжает по округе на своем велосипеде. Гараж находится у него в подвале – туда ведет дорожка – и по ширине занимает половину узкого дома, вторым хозяином которого Лука стал пятьдесят лет назад.

Он ездит на велосипеде в гости к друзьям или поиграть в петанк и в карты, или посмотреть с моста, какое движение на шоссе. Он бодрый, с густыми усами, нижняя половина которых девственно-белая, как его голова. Он часто шутит, и в этом юморе нетрудно узнать итальянскую манеру перекидываться словечками.

Жарко, говорю я ему, я собираюсь в местный бассейн поплавать – поехали? Он качает головой: «Знаю я этот бассейн! Воды много, а мяса почти нет!»

Когда он улыбается, белизну нижней половины его усов можно принять за белизну зубов. Глаза у него цепкие. Наблюдая за ним, видишь, как он пристально наблюдает за тобой. В руках у него столько же проворства, сколько наблюдательности в глазах, Он способен наладить чуть ли не любой бытовой прибор и чинит их себе, своим взрослым детям и соседям – всем, у кого хватит скромности его попросить.

Каждый вечер он заносит в календарь свои краткие наблюдения, сделанные за день. Он начал этим заниматься двадцать пять лет назад, когда вышел на пенсию. Записывает особенности погоды, если она необычная, даты, когда он сажает что-нибудь у себя в садике за домом, все, что починил, все хозяйственные дела, которые выполнил, смерть старого друга, сплетни о соседях на улице, а самое важное – делает пометки о том, насколько аккуратно, по его наблюдениям, ведутся работы над домиками или над местными дорогами, мимо которых он каждый день проезжает. Если он считает, что работа сделана особенно хорошо, то ставит в качестве пометки свои инициалы. Для плохо сделанной работы у него в запасе имеется ряд сильных эпитетов, (Неаккуратность напоминает ему о том фарсе, в который того и гляди превратится жизнь.) Иногда он записывает, что ел. Порой вставляет газетную вырезку, обычно фотографию какого-нибудь отдаленного уголка.

Лука тридцать лет проработал в компании Air France испытателем летательной техники.

В саду он выращивает помидоры, салат-латук, руколу и астры, Название «астра», отмечает он, на древнегреческом означает «звезда».

Велосипед ему подарила мать, когда ему было пятнадцать лет. Родители его были итальянцы: отец – портной, мать – портниха, Они оказались в одном и том же пригороде Парижа в 1920-е годы после того, как Муссолини устроил марш на Рим и фашисты захватили власть.

Во время Второй мировой войны и немецкой оккупации Парижа отец держал пса по кличке Гитлер, Поэтому, выгуливая его по местной торговой улице, где всегда было оживленно, он кричал: «Гитлер, к ноге) Гитлер, сидеть! Ты что, палки захотел?»

Переехав из Италии, отец нашел возле Круа де Берни сарай площадью тридцать квадратных метров, Там они всем семейством и жили, и трудились в собственной мастерской, изготовляя на заказ платья для французских домохозяек, мужья которых были одними из первых французских мастеровых, решивших купить свой домик на окраине города, а не селиться в квартирах.

Когда ему исполнилось девять лет, Лука начал после уроков торговать вечерними газетами перед соседней станцией метро. Домой он возвращался за час до того, как пора было ложиться спать, Подросши, он стал забредать на карьер вболотистой низине, где разнорабочие добывали ведрами гипс, который продавали местной фабрике стойматериалов. Тогда эти болота простирались до мест, где теперь стоят дома.

Там было сыро, вспоминает он, работа была грязная, платили мало.

«Когда я думаю про кристаллическую решетку гипса, порой начинаю мечтать об Эльдорадо: сами знаете, сульфат кальция и то, из чего сделаны наши кости, – это более или менее одно и то же вещество. Так вы не знаете?! Погодите, сейчас будет вам сувенир!» Он подходит к шкафчику с узкими ящиками, что стоит в углу его гаража, открывает один из них и вынимает маленький кусочек кристалла. «Моноклинный призматический, – говорит он, протягивая его мне. – Пускай принесет вам удачу…»

В тринадцать лет он начал работать помощником механика у итальянца, державшего гараж-мастерскую, В то время в этих краях было много итальянцев, они работали на строительстве аэропорта Орли, когда его расширяли. Как раз итальянский товарищ и устроил Луку около года спустя поработать клепальщиком на сборочной линии небольшого завода рядом с Орли, где выпускали самолеты «Форман». После испытательного срока его приняли. Заплатили получку за первый месяц.

Дома он ничего не рассказывал про новую работу. Деньги отдал матери. Она сказала: «Откуда это у тебя столько? Ты отцу сказал? Да ты украл их!» Лука мотнул головой. Мать кивнула. Отцу он не рассказывал из своеобразного сыновнего уважения – не хотел ранить его гордость. Теперь у отца была другая собака. Оба Гитлера сдохли. Эту он назвал Денежка. После ужина в мастерской отец держал перед носом собаки кусочек панеттоне и говорил: «Служи, Денежка, служи! Кому говорю? Вот так! А теперь в корзинку, Денежка!»