Блуждающие огни

— И мать надо было бы привести, обязательно. Вот уж будет убиваться.

— Что поделаешь. Такая наша доля.

Из бункера донеслись тихие стоны. Братья влезли в темную нору.

…Вечером, невзирая на опасность, Рейтан привел в бункер ксендза Патера. Рымша лежал без сознания. Пошептав молитву и совершив соборование, ксендз хотел поскорее уйти, но они не отпустили его. Может быть, Рымша еще придет в сознание. Пусть убедится, что братья выполнили его просьбу. Добитко хорошо знали, что ксендз Патер был знаком и с Рейтаром, и с Молотом. Через надежного связного он несколько раз присылал Молоту сигареты и даже габардин на брюки. Волей-неволей перепуганному ксендзу пришлось сидеть в затхлом бункере, бормотать молитву и ждать. Рейтан же постоянно менял раненому компрессы. Он остался один, так как Маркос, после того как Рейтан привел ксендза, отправился в Чешанец за матерью.

Костел опустел. Церковный сторож давно погасил последние свечи. Только старая женщина продолжала стоять на коленях на каменном полу. Каждый день, ранним утром и поздним вечером, она проводила здесь долгие часы. Спешить ей было некуда, да и не к кому — в доме никого, целые сутки в полном одиночестве, в окружении лишь глухих стен, не с кем даже словом обмолвиться.

Ноги женщины от долгого стояния на коленях на холодном полу онемели. Опираясь на палку, она с трудом встает и в последний раз крестится. Идет по уснувшему городку; даже бродячие собаки, привыкшие к ее ночным и предутренним хождениям, уже не лают на нее. Входит в дом. Жадно выпивает кружку тепловатой воды, крестится перед образами и тяжело опускается на лавку. Лампу не зажигает, довольствуясь только лунным светом, проникающим через маленькое окошко. Вдруг она вздрогнула. Кто-то тихонько постучал, но так, чтобы можно было услышать, потом еще и еще раз. Так стучали только ее сыновья, когда изредка кто-то из них отваживался прокрасться к дому. Чаще всего приходил младший, самый несносный, но и самый любимый, самый ловкий. Она приоткрыла окошко, но на этот раз узнала голос старшего сына:

— Мама, выйдите огородами в поле. Я буду ждать вас у ивы.

— Хорошо, сынок, хорошо. Бегу.

Она еще слышала шелест растущей под окном смородины, а потом как можно тише затворила окно. Быстренько вынула из шкафчика заранее приготовленные кусок соленого сала, круг сухой колбасы, несколько кусков сахара, завернула все это в тряпицу и вышла из дома. Постояла немного в тени стены, огляделась, прислушалась и, не заметив никого поблизости, крадучись направилась через огород к указанному сыном месту встречи. Этой осторожности она научилась давно: сыновья ее учили, да и сама она знала, что так надо, чтобы люди Элиашевича не выследили их.

К старой Добитко заходили иногда милиционеры и даже люди из органов безопасности. Придут, поговорят о том о сем, но обязательно в начале или в конце разговора поинтересуются: где сыновья, почему она не уговорит их явиться с повинной.

Раза два заявлялись к ней неожиданно солдаты, устраивали обыск, перетряхивали все вокруг, искали сыновей, оружие. Однажды даже сам Элиашевич нагрянул к ней.

Она что-то делала в палисаднике. Помнится, пионы тогда еще цвели. Вдруг перед домом останавливается машина, из нее вылезает Элиашевич, открывает калитку и входит в палисадник. Она оторвалась от грядки, выпрямилась, вытерла руки о подол, смахнула пот со лба, смотрит и ждет. Она ведь знает Элиашевича еще с детства. Его отец кузнецу Добитко доводился кумом. Элиашевич подходит, здоровается:

— Добрый день, мать!

— Да какой там добрый. Ну, здравствуй, коли не шутишь.

— Поговорить приехал, мать. Есть немного времени?

— Говори, я привыкла слушать, но о сыновьях можешь не расспрашивать — знать ничего не знаю.

Элиашевич уселся на завалинке и не спеша закурил.

— Говорите, ничего не знаете. Ну что ж, может быть, и так. Тогда я вам кое-что расскажу о них. Притом не очень-то приятное.

На лице женщины отразилась тревога. Элиашевич продолжал:

— Так вот, мы располагаем сведениями, что ваши сыновья снова спутались с Рейтаром, а это не сулит им ничего хорошего. Вы ведь ходите в костел, на похороны и поэтому сами знаете, что этот Рейтар вокруг вытворяет. Сколько из-за него слез пролито, сколько он горя людям причинил, сколько человек погибло от его рук…

— А моего горя никто не видит? Не обманывай меня, Элиашевич, я слишком стара для этого. Не знаю, где мои сыновья и с кем они там спутались, только в одном я уверена — на их руках нет человеческой крови, нет! Я воспитала их по-христиански.

— Может, пока еще и нет, я ведь тоже на сто процентов не уверен, но то, что их поведение не доведет до добра, так это вы и без меня знаете.

— Так что же мне делать? Чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы, пока не поздно, вы убедили их явиться с повинной, отнестись с доверием к новой власти.

— А ты посадишь их в тюрьму или отправишь на виселицу.

— Не я им судья. Как суд решит, так и будет. Но думаю, что, если они явятся добровольно, суд это учтет.

— Не знаю, Элиашевич, где они… Ничего не знаю.

Она начала вытирать передником набежавшие на глаза слезы.

— Ну что ж, мать, тогда я пойду. Я вам все сказал, и дело ваше, как вы решите. Я желаю вам только добра. Пока, может быть, есть еще время, но когда польется кровь, тогда будет поздно.

Старая Добитко, опустив голову, молчала. Элиашевич сел в машину, хлопнул дверцей и уехал, поднимая за собой облако пыли.

Июньская ночь как гость, который спешит: не успел прийти, как уже убегает. Сегодняшняя ночь была к тому же лунной и теплой. Ксендз Патер очнулся от сна, когда в бункер начал проникать слабый свет утренней зари. Маркоса все еще не было, и Рейтан уже забеспокоился, не попал ли тот в засаду. Утро как будто бы придало раненому сил. Он пришел в сознание.

— Пить. Это ты, Лешек?

Обрадованный Рейтан склонился над братом:

— Тебе получше? Ну вот видишь, сейчас дам тебе воды, но только немножко, чтобы не стало хуже.

Он выжал из влажной тряпки на спекшиеся губы брата несколько капель воды. Тот жадно облизал их.

— Дай еще, не жалей.

— Нельзя, Эдек, тебе будет хуже.

— Хуже мне уже не будет. Воды! Еще немного… — Рымша успокоился. Ксендз Патер придвинулся к нему. — Кто это?

— Ты просил позвать ксендза, вот он и пришел. Это ксендз Патер, узнаешь его?

Рымша показал глазами, что узнал, а через минуту попросил:

— Воды! Дайте мне воды, не жалейте.

— Нельзя, сынок. Хуже будет.

— Я и так умру. Мне уже ничто не поможет. Иначе зачем вы привели сюда ксендза? Воды! Хоть каплю воды!

Рейтан уступил его просьбе и поднес к его губам фляжку с водой. Сделав несколько глотков, Рымша как будто бы успокоился и спросил:

— А где Маркос?

— Пошел за мамой. Они вот-вот должны прийти.

Рымша закрыл глаза и отвернулся к стене. Глухо промолвил:

— Одни только слезы будут… Лучше бы не приходила. Ксендза тоже не надо было звать. Зачем мне ксендз?

— Вчера ты хотел, вот я и подумал…

— Исповедайся, сынок, перед богом, чем ты нагрешил на земной юдоли. И когда предстанешь перед ликом всевышнего, тебе будет легче, если избавишься сейчас от этого бремени. Поэтому поведай мне, сынок, о своих грехах, а я данным мне, капеллану, правом отпущу их тебе.

— Грехи, грехи! Вы же отлично знаете, какие у меня грехи. Ну, стрелял в людей… Приказывали, вот и стрелял… В меня ведь тоже стреляли… Боже мой! Скажите мне, неужели я действительно должен умереть? Я не хочу умирать! Прошу вас, я не хочу умирать. Не дайте мне умереть! Нет, нет, нет!