Блуждающие огни

— Руки у него коротки. Еще посмотрим, кто кого скорее отправит на тот свет. Кстати, об Элиашевиче. Ты слышал, как он метался после расправы Угрюмого с семьей Годзялко? Облаву при помощи КВБ устроил. Набегались как дикие коты — и все псу под хвост. А этот новый командир группы КВБ из Ляска — какой-то сопляк, зеэмповец [4] , только что после училища, опыта ни на грош…

— Вот видишь! Так-то они нас с тобой боятся, если неоперившегося подпоручника назначают командиром отряда и верят, что он справится и с тобой, и со мной, и со всеми другими разбойниками, которые, как и мы, бродят еще по лесам.

4

Член ЗМП — Союза польской молодежи. — Прим. пер.

— Не волнуйся! Как только представится подходящий случай, подкараулю этого подпоручника. В штаны он наложит от страха.

— Пожалуйста, я не против… Говоришь, что я делаю глупости. Возможно. Ну, а что ты с этими Годзялко натворил? Ведь это тоже бессмысленно и неразумно. На кой черт было дразнить гусей? Вот хотя бы поэтому, мой миленький, обижайся на меня или не обижайся, ты не дорос еще, чтобы самостоятельно командовать отрядом. Для этого надо поднабраться опыта.

— Когда я командовал самостоятельным отрядом и по сто и даже больше штыков и сабель водил за собой, некоторым в то время это еще и не снилось.

— Допустим. Ну было и прошло, и, как ты сам сказал, пора наконец взглянуть правде в глаза. Мы уже потеряли сотни людей, и их не воскресишь.

— Да стоит мне только захотеть, пальцем шевельнуть — и я подниму всю окрестную шляхту и поставлю ее под ружье.

— В сапоге можешь шевелить пальцами. Эффект один и тот же. Смотри, чтобы тебя не сглазили, Рейтар.

— Лучше о себе подумай!

— Не перебивай, я тебе не мешал, хотя, ясновельможный пан шляхтич, не только мед тек из ваших уст в мой хамский адрес. Шляхта, шляхта! А чем вы, черт возьми, отличаетесь от обычных крестьян? Наверное, только тем, что во многих ваших дворах грязи, вони и нищеты больше, чем у хамов. И больше ничем — ни речью, ни одеждой, ни честью, ни умом. Скажи мне в конце концов, какой смысл был убивать Годзялко, причем накануне нашей встречи, да к тому же еще и его бабу?

— Баба — дело рук Угрюмого! Он за это свое получил!

— Получил. Скотина твой Угрюмый, вот кто он. Ну а я все равно не вижу во всем этом деле никакого смысла. Ты не ответил на мой вопрос.

— Это ведь тоже о чем-то говорит, раз ты не можешь найти в этом смысла.

— Склероз?

— Я этого не сказал. А знаешь ли ты, что год назад Годзялко хотел заманить Угрюмого в засаду, навел на него солдат?

— Знаю.

— Так заслужил он за это пулю в лоб?

— Согласен. Но почему ты решился на это именно теперь? Ведь, того и гляди, эти черти могут свалиться нам на голову. Очень тебе это нужно?

— Ну, например, сейчас я в этом как раз не очень-то заинтересован — хозяин гостеприимный, водка крепкая, закуска приличная.

— Брось шутить!

— А ты, как я вижу, все еще не можешь сообразить, что если бы мы не отвлекли их внимание семьей Годзялко, то я не знаю, смогли бы мы сегодня гулять спокойно вместе. Ты мог бы, например, предугадать, когда этому чертову татарину придет в голову организовать очередное прочесывание, и можешь ли ты быть уверенным, что его маршрут не прошел бы как раз через эти места? А так по крайней мере на какое-то время голова у нас о нем не болит. Если хочешь знать, а впрочем, ты наверняка об этом знаешь, что этот новый подпоручник направил своих солдат по ложному следу и ему придется возвращаться в Ляск несолоно хлебавши. Все идет как надо, старина!

— Однако я предпочел бы на всякий случай не дразнить собак.

— Во-первых, это еще не собака, а щенок, во-вторых, как говорится, волков бояться — в лес не ходить, а ведь лес — это наш дом, старина.

На этот раз стаканы наполнил Рейтар. Выпили. Молот продолжил разговор:

— Добиваешься самостоятельности, не доверяешь мне и хочешь избавиться от меня, хочешь, чтобы я ушел отсюда.

— Да не в этом дело!

— Я же просил тебя, не перебивай. Так знай, я не имею ничего против этого. Если до сих пор, хотя и формально, говорилось о нашем единстве, так это же в интересах нашего общего дела! В этом была какая-то преемственность, какое-то единство, какая-то идея. А ты все это хочешь разрушить ради своих амбиций, ради того, чтобы не подчиняться хаму. Давай. Я возражать не буду. А знаешь почему? Да потому, мой миленький, что мне теперь на все это уже наплевать. Не кидайся на меня, не смотри так грозно, я не из пугливых, а выслушай меня до конца, может, и тебе это когда-нибудь пригодится. Мы оба часто говорим: наше дело, и это верно. Я для Польши готов голову отдать на отсечение. Но подумай, кому нужна такая Польша, о которой мы с тобой мечтали? Годзялко наверняка не нужна, он ведь отправился к ним, а не к тебе. А из таких вот Годзялко и состоит на девяносто процентов вся Польша. Понимаешь, Рейтар! А если не понимаешь, то должен понять. Пожалуйста! Сейчас выйдем отсюда, и я объявлю о том, чего ты добиваешься. Но запомни, не потому, что ты прав или я тебя испугался, а просто — делай что хочешь, играй во что хочешь, а мне эти игрушки уже надоели.

— Мелешь, Молот, спьяну всякую чепуху.

— Я давно уже не был таким трезвым, как сейчас, но сегодня напьюсь, а пока, Рейтар, слушай дальше. Я уже сказал тебе, что ты не доверяешь мне, и могу это повторить еще раз. Думаешь, я слепой, не вижу, какую ты охрану приволок с собой, где Угрюмого, где Рыся спрятал? Только зря, тебе меня бояться нечего, ни на твою власть, ни на твои богатства я не зарюсь, но свою честь я берегу. Все равно нам с тобой до конца быть в одной дьявольской упряжке. Людей своих я тоже не брошу. Будем оба продолжать разбойничать и наслаждаться жизнью, пока есть такая возможность, отправлять к доброму боженьке коммунистов, чтобы он переделывал их красные души на ангелочков. Но, честно говоря, мне уже все это осточертело! Кровь, и только кровь, оставляем мы после себя. Столько уже лет мы не знаем с тобой ни минуты покоя ни днем ни ночью. Того, что мы с тобой за это время натворили, органы госбезопасности нам не простят, а того, к чему стремились, мы никогда не достигнем. Не надо обольщаться, Рейтар. Самым разумным выходом было бы распустить наших темных мужичков по домам, пусть копаются себе в навозе, а самим пустить пулю в лоб… Ладно, Рейтар, я поступлю так, как ты желаешь. Исчезну с глаз твоих и, как ты хочешь, уйду на север. Может, передохнем немного где-нибудь в Августовской пуще, заберемся подальше и еще одну-другую зиму продержимся? Нет! Тут я должен тебя вновь разочаровать. Ни в какую скорую войну между Востоком и Западом не верю. А эти твои западники? Хочется тебе в них верить, ну и верь себе на здоровье. Верь и другим внушай эту веру. А я не верю! Не верю, пусть даже они действительно прислали тебе радиостанцию, инструкции, разное барахло и несколько сот долларов! Не будь наивным, Рейтар, не думай, что они ради нас шевельнут хотя бы пальцем. Конечно, если у тебя есть немного долларов на продажу и ты хочешь уступить их приятелю, то почему бы и нет, я охотно воспользуюсь этим и даже от всей души поблагодарю тебя — все-таки твердая валюта. А все остальное чепуха! Так что все, что ты требовал от меня, получишь без особого моего сожаления. И не очень-то обижайся на хама, пан шляхтич, ведь, несмотря ни на что, я все-таки люблю тебя, паршивец. Давай выпьем еще по одной, спустимся вниз и объявим нашим воякам эту радостную весть.

Рейтар, который во время монолога Молота то бледнел, то краснел, наконец успокоился и, выполняя желание Молота, налил водки. Выпили и пожали друг другу руки в знак примирения.

— Пусть тебе сопутствует здесь удача, Рейтар!

— Ты устал, Молот. Надо меньше пить, баб гони прочь. Береги себя, старина.

Молот усмехнулся, наполнил свой стакан и демонстративно выпил.

— Обо мне, Рейтар, не беспокойся, хуже, чем есть, для меня уже не будет.

— Я тебе от чистого сердца желаю.

— Ладно, ладно! Ну, пошли вниз.

Из горницы на них пахнуло застоявшимся табачным дымом, резким запахом потных, немытых тел, пищи и самогона. В отсутствие Молота и Рейтара пиршество продолжалось вовсю. Некоторые запальчиво спорили, стараясь перекричать друг друга, сладострастно хихикали бабы, когда бандиты их пощипывали и лапали. Пьяный в стельку парень лежал у порога, упираясь лохматой головой в стену. Братья Добитко издевались над пьяным беззубым дедом, поставив ему на лысину миску со свеклой. Рейтар с удовлетворением отметил, что Кракус и Здисек были трезвы и внимательно наблюдали за происходящим. Молот постучал по графину, но никто не обратил на это внимания. Тогда он выхватил свой парабеллум и дважды выстрелил в потолок. Мгновенно наступила тишина. Стрельбу все воспринимали однозначно. Бандиты, трезвея, сразу же по привычке схватились за оружие. Моряк рявкнул во все горло:

— Прошу соблюдать тишину, пан майор Молот хочет говорить!

Молот с грозным выражением лица спрятал пистолет в кобуру. В напряженной, сосредоточенной тишине вдруг послышалась громкая пьяная икота. Это беззубый дед с миской на голове, со стекавшим по его щекам красным месивом громко и ритмично икал. Девицы захихикали. Один из братьев Добитко треснул рукояткой пистолета по миске на голове деда, и тот свалился под стол.

Молот говорил короткими фразами, чеканя каждое слово:

— Я хочу объявить всем, что мы с капитаном Рейтаром, выполняя инструкции наших вышестоящих органов в Польше и на Западе, а также учитывая тот факт, что наши силы постоянно возрастают, решили с сегодняшнего дня образовать отдельную Подлясскую бригаду, которая будет действовать независимо от нашей шестой бригады. Я хотел бы также сообщить вам, что Подлясскую бригаду возглавит мой сердечный друг и заместитель капитан Рейтар, которому я желаю всяческих успехов! А теперь выпьем за его здоровье, за успехи отдельной Подлясской бригады, за погибель коммуны и, всех врагов нашей святой Польской Речи Посполитой!

— Ура!

— Да здравствуют наши командиры!

— Смерть большевикам!

— Выпустим из них кишки!

Под общий шум Молот и Рейтар обменялись сердечным рукопожатием. В горницу вернулось настроение всеобщего веселья, началось пьянство до упаду. Первым, кто всерьез взялся пить, был Молот. После опрокинутых один за другим нескольких стаканов самогона его бледное лицо покраснело, голос сделался хриплым, срывающимся. Рейтар, хотя пил умеренно, спустя какое-то время почувствовал, что тоже крепко захмелел.