Боец без правил
Шрифт:
– А то я уж подумал, что ты того…
– Чего это – «того»?
– Завязать решил с боксом! – честно признался Гриня.
– Ну, это – вряд ли!
«Хорошо, хоть про перчатки ничего не спросил! – подумал Глеб, свернув с привычной дороги, которая вела к нему домой. – У бабули пока поживу! Она – добрая. Она меня поймет! Не то, что некоторые…»
Глеб ужасно злился на свою мать, и от этого ему делалось еще больнее. Мало того, что вечно пьяный папаша всю жизнь их тиранил, так теперь ополоумевшая от горя родительница сменила его и, медленно и верно, превращалась
Бабушка Глеба жила в собственном захудалом домике почти на самой окраине одного из рабочих поселков, разбросанных здесь и там, на довольно обширной территории горняцкого моногорода.
– Это, надо ж, кто по мою душу объявился!
Едва он ступил на порог, бабуля, раскрыв объятия дорогому внучку, ринулась к нему навстречу. Прижимаясь к ее теплой груди, Глеб едва не расчувствовался. Обида до самых краев переполняла его сердце. Но ему не хотелось, чтобы бабуля жалела его. Ведь он, все-таки, был мужчиной.
– Давненько! Давненько ко мне не захаживал, соколик, ты – мой! Что? Небось, соскучился? Вспомнил, что кроме матери у тебя еще и я есть!
– Вспомнил, вспомнил, бабуль! – согласно кивнул Глеб.
Отступив на шаг, старая женщина внимательно посмотрела на дорогого внучка.
– Или я не права, и пришел ты ко мне совсем по другому случаю? Ладно. Садись скорей за стол! Щас досыта всем подряд накормлю. А ты сам мне все потом расскажешь. Договорились?
– Договорились, бабуль!
Глеб не хотел перечить мудрой женщине. Наоборот. Именно в ней он искал своего верного союзника.
Наконец, с обедом было покончено.
– А сколь перчатки-то стоят?
Глеб в ответ лишь пожал плечами.
– Гринька сказывал, что дорого.
– Ну, да ладно! На смерть берегла… Значит, еще рано мне помирать. Успею до этого случая деньжат прикопить!
И бабуля, скрывшись в окутанной полумраком спаленке, скоро вышла из нее и решительно сунула Глебу в руку довольно крупную купюру.
– А, что дальше делать… Ты сам знаешь! Одна нога – здесь, другая – там… С матерью твоей я по душам тоже поговорю…
Но та, как будто бы наперед все знала. И в то время как Глеб, ликуя в душе, примерял новенькие перчатки, внезапно объявилась на пороге отчего дома.
– Мам! Ну, зачем ты, зачем, мальчишку балуешь? Ведь извергом вырастет из-за этого окаянного бокса! Сама, что ли, не понимаешь? Мой-то придурок тоже поначалу этим грешил. Все геройствовал. Ходил по улице и всем физиономии чистил. Посмотрите, вот, мол, я – какой орел!..
– Чего ты разошлась не на шутку, Маша! Орел, сама знаешь, высоко в небе парит. А этот, твой… Тьфу! Не знаю даже, как его назвать-то! Шалопая бессовестного… Каждый день на карачках домой приползал… А, ты говоришь, орел!.. Червяк – он, дождевой, а – не птица благородная! Змей подколодный! Чтоб ему… Прости, господи!
Они еще какое-то время спорили, если это можно было назвать спором. Но, в конце концов, Марье Сергеевне все изрядно надоело. Устало махнув рукой, она направилась к порогу.
– Как знаешь, мам! Но потом, ты во всем будешь виновата! Ты!..
– Ой, ну надо же усовестила…
– Да,
нет! Это я – так. К слову…Провожая мать, Глеб неуверенно глянул на нее исподлобья.
– Чего смотришь: давно не видел? – нахмурившись, спросила Марья Сергеевна. – Совести у тебя нет! На что попало, у бабушки последние гроши вымогаешь…
– Бабуля сама мне денег дала! Я ее не просил! – огрызнулся Глеб.
– Ну, дала, дала! – передразнила его мать. – А ты бы не брал! Но раз ты и впрямь, как твой отец, решил быть!..
– Да, не буду я, как мой отец! Никогда таким не буду!
Слышишь, ма? Сколько раз повторять?
– Ага! Зарекался медведь, когда спит, не храпеть!..
Накинув осеннее пальто, она стояла у порога, словно ждала чего-то.
– Собирайся, домой пойдем!
– А можно, я у бабули переночую?
– Нельзя! – буквально рявкнула на него Марья Сергеевна.
– Да, что с тобой такое, ей богу, творится?
Старая женщина обиженно поджала губы.
– Пусть Глеб сегодня у меня переночует! Что – в этом плохого? Ведь не чужая я – ему… И мне веселей будет! Одной-то – все время, знаешь, каково!.. А Глеб у меня и так давно не был…
– Извини, мам! Сама не понимаю, что на меня нашло…
И, толкнув дверь, она вышла в сенцы, даже не взглянув на сына.
3
Мария Сергеевна, хоть уже давно и разменяла четвертый десяток, до сих пор была женщиной довольно привлекательной. Черноокой, стройной, как газель, с густой прядью темных немного жестковатых волос до самых плеч. С бледно-розовым румянцем на немного впалых щеках, что придавало всегдашнему выражению ее лица некоторую утонченность и изысканность. Оставшись без мужа, она все еще надеялась устроить свою личную жизнь… И однажды ей повстречался тот, кто, как ей казалось, мог сделать ее счастливой!..
Но в действительности произошло то, чего Мария Сергеевна даже не могла себе представить…
Ухажер матери не понравился Глебу с того самого раза, как он впервые его увидел. Весь какой-то прилизанный. Взгляд из-под темных бровей хитрющий, как у человека, который собственную выгоду никогда не упустит. Марья Сергеевна звала его Витя. А иногда, наверно, для важности, Виктор Иванович. Что у него, у этого Виктора Ивановича, таилось на уме, никогда нельзя было знать наперед. Говорил он мало. Зато ел всегда за двоих. И это при его-то худобе! Когда мать Глеба о чем-нибудь спрашивала его, он неопределенно пожимал плечами или же отвечал односложно. Либо «да», либо «нет».
– Ма! И, где ты такого урода выцепила, открой тайну? – состроив презрительную мину, однажды поинтересовался Глеб.
Марья Сергеевна строго взглянула на сына.
– Не смей так отзываться о человеке, которого ты пока что совсем не знаешь!
– Человеке?! Да он же – конченный! У него это на роже написано…
– Что?! Что ты сказал?
Мать в сердцах треснула кулаком по столу так, что тарелка, упав на пол, раскололась напополам.
Глеб никак не ожидал от нее подобной реакции.