Бог простит?

– Давно мыслю об этом, – согласился Аввакум, – да где мне бумагу взять, чернила?

– Найду, батюшка, прикажи, – Досифей вспотел от усердия.

– Своруешь, новый грех… – В углу «ямы» зашевелился маленький щуплый дьякон Федор. Пряча правую руку с отрубленной кистью, он потянулся здоровой рукой к узелку Досифея, осторожно понес ко рту свой кусок праздничного хлеба.

– Сворую… – Досифей виновато заморгал, – Господь простит.

– У стрельцов плети длинные, рубаху потом от спины не отдерешь… Кто же нас тогда жалеть будет?

– У Алексея, что в посаде живет, все это спроси, он мои письма в Москву шлет, – Аввакум уже весь во власти нового желания, – Епифаний, пиши понуждение, ты отец мой духовный…

Июль, 1647 г.

Село нижегородского края Лопатищи. Поповское подворье аккуратнее и зажиточнее окружающих жилищ, колодезный журавль выглядывает из густых крон плодовых деревьев. Попадья срывает яблоко, несет яркий плод к пухлым губам, улыбаясь драчливому петуху.

Три развеселых девки на сельской улице… Подсолнечная шелуха на губах, громкий женский смех вдруг обрывается.

– Девки, поп-то наш суровый какой, гляньте, вышагивает будто журавль, – останавливает подруг синеглазая Матрена, – а ведь хорош мужик-то…

– Что, приглянулся батюшка? – Фроська стройна и черноброва, – ишь, глазами словно шилом раскаленным протыкает.

Матрена встретила пристальный взгляд попа, вспыхнула, прикрылась концом платка, но глаз своих смущенных не отвела.

– Все бы тебе шутить, Ефросинья, – шевельнула она пухлые губы в платок, поправила на груди длинную косу, – строг ликом батюшка, что-то страшно мне стало…

Аввакум, жестким взглядом усмиряя не в меру веселых баб, идет мимо них к своему подворью.

Всхохотнув, девки весело припустили вдоль улицы к церкви.

Матрена, отстав от подруг, несколько раз оглядывается на поповский двор…

Тускло блестят оклады иконостаса в свете нескольких свечей аналоя. Аввакум усердно кладет земные поклоны, глаза его полны глубокой надежды на Бога, взгляд весь во власти тихой молитвы, губы неслышно дарят Господу сокровенные мысли.

– Батюшка, спаси, – мягко шелестит голос тихо вошедшей в храм Матрены. Складки нарядного сарафана волнуются на её груди, глаза готовы брызнуть слезами, – батюшка, дай покой душе моей грешной…

Поп застыл в поклоне, медленно повернувшись к девке, окинул ее недовольным взглядом, скользнул сузившимися глазами по ее ладной фигуре, поднялся с колен.

– Бог спасет, девка, – испытующе посмотрел в глаза смутившейся Матрены, – тебя, что ль, у двора своего недавно встретил?

– Меня, батюшка, – помолчав, откликнулась гостья, осмотрелась, – темно в храме…

– Давно в церкви не была? Что-то я тебя здесь не видел… Веруешь ли?

– Верую, батюшка… Грешна, дорогу к храму совсем позабыла…

Поп замолчал, разглядывая Матрену, что-то постороннее мелькает в его взгляде – уж больно хороша девка, – что за грех тебя мучит, исповедаться хочешь?

– Хочу, батюшка, спаси, сними грех…

– Имя твое как? – тихо произнес поп, взял женщину за руку.

– Матрена, – выдохнула девка.

– Что за грех мучит тебя? – Аввакум набросил на плечи Матрены край епитрахили, осторожно возложил свою ладонь на склоненную русую голову. Гладко зачесанные волосы девки блестят в свете близкой толстой свечи аналоя.

– Каюсь в грехе женском, батюшка, блуд окаянный владеет душой моей, излечи, отче, больше сил нет терпеть, – Матрена осторожно к себе ослабевшую руку попа, прикрывает вздрагивающими тонкими пальцами батюшки тугую выпуклость своей груди, – чуешь, отче, как душа моя бьется, огнем блудным сжигаемая?

Адский огонь мужского желания заплясал на лице попа свой жуткий танец, искривил в болезненной гримасе его губы, повел в сторону темную курчавую бородку. Хриплый стон скользнул сквозь стиснутые зубы, пальцы против воли сжали упругую женскую плоть. Резким движением Аввакум отвел грешную руку и поспешно сунул кисть в дрожащее пламя близкой свечи.

– Уйди, девка, уйди от греха, – прохрипел он.

Матрена вскрикнула, приподнялась…

– Прости меня, батюшка, прости ты меня, блудню окаянную… Святой ты…

Поп спрятал сожженнную руку в складках епитрахили, не поворачивась к девке, крикнул:

– Да уходи ты…

Плачущая Матрена медленно пошла к выходу.

Калитка стукнула, пропустив на поповское подворье крепкую вдовицу, которая, несмело сделав несколько шагов вперед, вдруг упала на колени, воздев руки к подходящему Аввакуму.

– Аввакум Петрович, батюшка, последняя надежда на тебя и осталась…

– Встань, Пелагея, что с тобой? – Аввакум махнул рукой, отправляя в дом свою любопытную красивую попадью. Та покорно ушла в избу.

– Староста наш Лукерью мою силой со двора свел… Загубит девку, – Пелагея зарыдала, уткнувшись мокрым лицом в ладони, – защити, отче…

– Бог защитит, Пелагея… А ну, пошли, – поп озлился, крепко прикусил густой ус, – и на старосту управу найдем.

Крепок забор старостова хозяйства, свежекрытая изба весело смотрит резными наличниками на широкий с коровником двор.

– Останься, Пелагея, я сам, – бросил вдове запыхавшийся после быстрой ходьбы Аввакум, решительно взбежал на крыльцо и резко рванул на себя дверь избы.

Староста, почесывая под рубахой грудь, лениво поднялся со скамьи навстречу священнику.

– Здоров будь, за каким делом ко мне?

– Здравствуй, Иван Родионович, коли не шутишь, – Аввакум перекрестился в иконный угол, подошел к старосте вплотную, упрямо воткнулся злым взглядом в его маленькие глазки, – отдай Лукерью матери, побойся Бога…

Засуровел лицом староста, отодвинул плотным плечом Аввакума, сел на скамью.

– Ишь, чего захотел, – медленно заговорил он, – Пелагея накаркала?

– Сирота она, дитя совсем, отпусти, Иван Родионович…

– Да твоя-то какая забота? Или ты сам на сироту глаз положил? Тогда уступлю…

– Т-ты, богопротивная твоя душа, священнику такое говорить? – Аввакум поднял свой серебряный крест, поднес к лицу старосты, – Христом-Богом молю, отпусти Лукерью к матери, Иван Родионович…

– Да плевать мне на твоего Бога, да и на тебя тоже… На вот… – староста поднял два пальца, раздвинул их и, демонстративно сложив кукиш, перекрестился им в наглой усмешке.